Мой ангел злой, моя любовь…

Затянувшийся разговор начинал действовать ему на нервы, и без того натянутые опасностью быть обнаруженным здесь, в усадьбе. Анна была права, крестьяне не простили бы ему того, что творилось здесь несколько лет назад. Той крови и боли, того огня, с которым прошлись его люди по этой земле. А то, какими безжалостными и ненасытными до крови обидчиков могут те быть, он видел собственными глазами во время отступления из России. Звери, не знающие жалости, глухие к мольбам о милосердии. Хотя справедливости ради следовало признать, что и они не знали жалости, когда были в русских землях.

Даже его землю не пощадили при отступлении былые союзники, люди Бонапарта. Лозинский обнаружил по возвращении, что отец ни единым словом не обманул его, когда писал к нему в Европу всегда опаздывающие до адресата, кочующего из страны в страну, письма. В некоторых залах его родового замка устроили конюшни, глумились над портретами предков в картинной галерее, забрали с собой все, что можно было забрать.

«Возвращайтесь, мой сын», требовал отец от Влодзимира. «Император выказывает ныне милость даже к тем, кто ходил к Москве под знаменами французской армии. Довольно пытаться ухватить tromperie [687] за хвост… возвращайтесь, чтобы выполнить иной долг. Попроситесь под длань императора, пользуясь его милостью и прощением…»

Влодзимира буквально крутило, когда он читал эти строки. «Под длань императора…». Признать его подданство, покориться воле человека, чья бабка уничтожила вольность его страны, стала одной из виновниц того, что та ныне разорвана на части.

"«Ты нам нужен, Влодзимир. Еще не все кончено», писал ему тот, когда Лозинский оправлялся от раны в комнате одного постоялого двора в предместье Парижа, ускользнув от ищеек русского императора, вынюхивающих соперника полковника русской армии по дуэли, слава о которой громко прокатилась среди союзников и французской знати.

И снова и снова возвращался тогда, в Париже, мыслями к Анне, живущей где-то в русских землях.