Мой ангел злой, моя любовь…

Сказали, первого же звать… по примете…

И только услышав о младенце, Кузаков уступил, приказал повернуть и следовать за мальцом, побежавшим, совсем по-собачьи отряхиваясь от противных капель дождя, через плотную стену ливня. Разве мог он отказать, когда у самого в младенчестве стал восприемником точно такой же первый встреченный на улице человек? До Александра в семье рождались крепкими только девочки, младенцы мужского пола долго не приживались на этом свете. И тогда мать, разродившись и даже не оправившись толком от недавних мук, приказала крестить младенца тот час же, а восприемники позвать первого же прохожего.

Сам дом помнился Кузакову смутно — лишь мрак задернутых занавесей на окнах, запах каких-то лекарств. И почти не прерываемая ничем тишина, полная молчаливого отчаянья. Откуда-то со второго этажа до уха то и дело долетал смутный звук чьих-то рыданий, а в комнате справа тихонько говорили басом.

— Как ваше имя? Ах, впрочем, что уж ныне… поспешите… прошу вас, — обратилась она к жмущемуся неловко в углу передней кучеру Кузакова, не сразу увидев во мраке комнаты офицера, закутавшегося от дождя в темный суконный плащ. И тот поспешил показаться ей, желая самому принять руку, протянутую в сторону смущенного мужика.

— Вы…? — и дыхание у нее сбилось, будто от волнения. А впрочем, как самодовольно подумал тогда Кузаков, быть может, и от появления в такой глуши, какой казалась ему тогда Смоленщина, офицера русского. И не просто офицера, а гвардии Его Императорского Величества…

— Кузаков Александр Иванович, — щелкнул каблуками тот, и, пользуясь замешательством девушки, позволил себе вольность — поспешил коснуться губами ее прохладной ладони.

— Александр, — произнесла несколько нараспев девушка, словно примеряя это имя к тому, кому предстояло его получить. А потом поманила за собой в комнату, где уже было все приготовлено для обряда крещения. Именно этот поп, что снова вышел на церковное крыльцо из темноты храма, крестил маленького и такого безучастного ко всему в тот момент младенца.