Миссия в Париже

Из цветка очень духовитый чай получается. И для организма полезный. Случалось, и просто кипятику попьешь, чтоб желудок обмануть. Кипяток – тоже чай.

– А счас чем запаришь?

Бушкин огляделся по сторонам, заметил выстланный сеном угол. Сено было свежее, не истоптанное и сухое. Видимо, осталось в теплушке от недавно перевозимых лошадей. Он прошел туда, стал ворошить сено, выбирая стебельки и листочки каких-то ему ведомых трав. Набрав горсть, вернулся к буржуйке.

– Хорошее сено, луговое, – сказал он. – Я у одного ученого читал: человек нигде не должен пропасть.

"Обжигая губы об алюминиевые кружки, попили сотворенный Бушкиным чай. Сидора пока развязывать не стали, сообща решив, что за трапезу приниматься рано.

После чая улеглись на сене.

Сухопутному морячку Матросову не спалось. Он поставил один на другой несколько ящиков и, приоткрыв задернутое куском брезента узкое окошко, удобно возле него устроился.

– Что там видно? – поинтересовался у него Бобров-младший, Сергей.

– А ничего. Чернота. Не, звезды вижу. Видать, хляби кончаются, снова морозец придавит. – И, снова поглядев вверх, на небо, сказал: – А звезды у вас тут совсем манипусенькие, ровно блохи.

– А ты что, верующий? – спросил Велигура.

– Та не. Это вроде присказки.

– А где она, Голая Пристань?

– Вниз по Днепру. За порогами.

– На море, что ли?

– Почти что. Наши края Таврией зовутся. До моря рукой подать.

– А почему она Голая, эта ваша Пристань?

– Запорожские казаки так назвали. А почему? Кто теперь скажет? Даже старики точно не помнят. Места песчаные, может, не росло ничего.

Велигура прошелестел сеном и тоже пристроился рядом с Матросовым.

– Правда, звезды! Во чудеса! – удивленно сказал он. – Почти три года звезд не видел.

– Везло. Под крышей спал, – степенно отозвался Бобров-старший, Петро Евдокимович.

– Не. На небо не смотрел, – возразил Велигура. – Как отмахаешь за день верст тридцать, да при полной выкладке – не до звезд. Или когда из боя живой выйдешь, опять же – не до красот.

Поезд весело бежал по ночной степи. Колеса торопливо стучали: так-так-так.