Миссия в Париже

Рулевой, поднявшись в рубку, чтобы сменить капитана, спросил:

– Сванте, почему ты не отзываешься на приветствия?

– Кастрачий гудок, тонкий и хриплый, – неохотно пробурчал капитан. – Не хочу позориться. Вернемся, выкину эту свиристелку к чертям.

– Не выбросишь. Я восемь лет с тобой плаваю. В рейсе ты такой щедрый, все обещаешь. А возвращаемся, и из тебя не выдавишь лишнюю крону.

– Понимаешь, они маленькие и слишком круглые, эти самые кроны, – с добротой в голосе пояснил Сванте. – Не успеешь взять их в руки, глядь, а они все уже куда-то закатились.

– Это твоя постоянная сказка.

– Надеюсь, уж ты-то на меня не обижаешься?

– Не обижаюсь. Потому что остальные еще большие живоглоты, чем ты. Мне маклер Ульсон сказал, что ты с него содрал за все, за что только смог. За груз, за пассажиров, за страховку, за риск.

– Почему содрал? Получил. Разве мы сейчас не рискуем?

– Надеюсь, и нам с кочегаром из этого что-то перепадет, – с надеждой сказал рулевой и, приняв от Сванте штурвал, оттеснил его в сторону.

– Хельсинки остались за кормой, – напомнил Сванте. – Теперь смотри в оба. Это – о риске.

Рулевой бросил взгляд на расстеленную перед ним лоцманскую карту.

– Вроде мелей здесь нет.

– Здесь кое-что страшнее мелей: корабли Антанты.

Капитан спустился вниз, прошелся по помещениям, задраил иллюминаторы, чтобы наружу не проникал свет. За бортом свистел ветер. Тяжелые удары волн раз за разом сотрясали пароходик. Его корпус скрипел и трещал, будто вот-вот рассыплется.

Пассажиры молча сидели в общей каюте.

Сванте ласково потрепал сонного кота за ушко, и тот коротко отозвался, недовольный, что его разбудили. Улыбнувшись пассажирам, капитан поднял большой палец вверх:

– Вери гуд… Ка-ра-шо!

В ответ пассажиры тоже ему заулыбались.

Под утро, в предрассветных сумерках, рулевой еще издали увидел скользящий по морю луч прожектора.

– Что случилось?

– Пока еще ничего, – и рулевой указал вдаль. – Прожектор."

"– Погаси навигационные.

– Думаешь, я сам не догадался? – сердито спросил Уле.

Сванте ничего ему не ответил. Он напряженно вглядывался в серые сумерки. И затем тихо, скорее сам себе, сказал:

– Даст Бог, пронесет.

Они тихо крались по бушующему морю.