Будни самогонщика Гоши - 2. Мир и нир

Но на него управа есть – загнать стадо кхаров, чтоб обожрали всю зелень в роще, потом можно без опаски засылать хрымов с топорами.

Разумеется, я не спешу с угрозами.

- Робеет он перед тобой. Боится, что рассердишься – душу выпьешь. Поэтому потерпи. Вернусь и заставлю.

- Вот бы и Настья родила, - вздохнул на прощанье божественный дедок. – Не забивала бы голову глупостями. Хотя… Если сына родит, и тот вырастет, Настья готова будет зубами тебя рвать, чтоб наследнику достался не только Фиррах, но и Кирах.

В дальнем походе меня скоро захватили совсем иные мысли и о иных делах.

До излучины Оранжевой реки, где Пустынный Лис перебрался на северный берег и принялся пожирать степь, около двадцати дней пути. Для меня – верхом на Бурёнке, плетущейся шагом со скоростью нанятых работяг. Их две сотни. На подводах вода, еда, лопаты, кирки, тачки. С каждой партией доставлялись инструменты, но они наверняка изнашиваются.

Тяжелее всего терять время.

Но что делать? Сорвать сделку с Тенгруном и навлечь на себя его гнев может означать гибель всего. Могущество степного бога несомненно. Рассердившись, он сгубил целое племя. Вызванный им порыв ветра достанет до моего замка. До Фирраха, пожалуй, тоже.

Какой ветер… Настоящий, безжалостный ураган! С него станется.

Поэтому я терпел вынужденное безделье длинного пути. Меня сопровождал лишь десяток воинов.

"Степь, правда, в начале апреля гораздо дружелюбнее, чем в ноябре. Травы поднялись, зазеленели, пахло свежестью. Пригревало. Распустились цветы, ничуть не напоминавшие земные. Шмыгали мелкие животные, вроде зайцев-кроликов или грызунов, Бобик воспринял бы их как шведский стол и поспорил бы с русскими туристами в Анталии, дорвавшимися до олл инклюзив.

Мы пересекли несколько рек, вдоль них разместились поселения сменивших кочевой образ жизни на оседлый. Здесь до замятни пролегал торговый путь, без караванов степные деревеньки оскудели. С меня стремились содрать втридорога, не смущаясь мечей скромной десятки воинов. Гнавшие кхаров кочевники смотрели на мою возню с молчаливым презрением и не пытались поддержать. Почему?

Ответ я узнал по прибытии к реке Радужной.