Место под солнцем

Совсем не сплю, а снотворное принимать не рискую. В моем возрасте стоит только начать, и сразу организм привыкает. Маргоша замучилась со мной. Знаешь, я вдруг вспомнил, как месяца три назад, тоже в начале второго ночи, я говорил с Глебом по телефону. Ты исчезла куда-то. Он страшно переживал. Он очень любил тебя, деточка. Все эти ужасные сплетни про его… — Константин Иванович, мне дела нет до сплетен. А сейчас тем более.

— Да, конечно. Ты мне дай знать, когда придешь в себя и будешь готова к серьезному деловому разговору.

— Я и так готова, — жестко сказала Катя, — для этого мне не надо приходить в себя. Не думаю, что у вас со мной возникнут проблемы. По закону мне положена одна треть имущества. На большее я не претендую. Но это все равно решать не вам и не мне.

— Интересно, кому же?

— Константин Иванович, ну вы же знаете, — вздохнула Катя, — прекрасно знаете. Все, что касается доходов казино, решает Валера Луньков.

— Откуда в тебе, деточка, столько цинизма? — жалобно спросил Калашников после долгой паузы.

— Это врожденное, — хмыкнула Катя.

— Да, ты умеешь все огрублять. Твоя жесткость всегда ранила Глеба. Он был тонким, чувствительным мальчиком. Ты ведь никогда его не понимала, не ценила… — Константин Иванович, чего вы от меня хотите? — устало спросила Катя.

— Ничего. Просто это ледяное спокойствие мне кажется странным. Ты не проронила ни слезинки. Глеб еще не похоронен, а ты уже занялась дележом имущества. Не рано ли?

— По-моему, это была ваша инициатива, Константин Иванович.

Калашников молчал очень долго. Катя уже хотела нажать кнопку отбоя, решив, что разговор окончен. Но тут услышала тихий, сдавленный всхлип:

— Прости меня, деточка. Я несу невесть что. Прости меня и забудь все, что я тебе наболтал сейчас. Это нервы, ты должна быть снисходительна. У нас общее горе.

— Да, дядя Костя. У нас общее горе.

— Ты простила меня? Ты не станешь обо мне плохо думать?

— Нет. Я буду думать о вас только хорошо.

— Да, Катенька. Очень поздно. Ты точно меня простила?

— Ну простила, простила… Спокойной ночи.

— Обнимаю тебя, деточка.

После разговора остался противный, липкий осадок. Константин Иванович как бы походя, между прочим обмолвился о той единственной ночи, когда Катя позволила себе не ночевать дома, явилась ранним утром. Не его это дело. И совсем уж нехорошо упоминать об этом в связи с дележом наследства.