Месть Паладина

Ничего в этом городке не изменилось, и вряд ли изменится еще лет пятьсот. Когда я по привычке вышел из портала, сунув вытянувшемуся во фрунт портальщику жетон Искореняющих под нос, и прошел шагов пятьсот, мне дорогу преградила крыса. Точнее, здоровенный крысюк размером с кошку, весь ободранный и наглый.

— Пшел вон, — сказал я этому альфа-крысу.

Вместо обыкновения крыс зашипел на меня и не ушел с дороги. Да вы издеваетесь? Я прибил его Воздушным Кулаком, размазав мозги по мостовой. Все уже озверели в переносном смысле.

И люди, и крысы. И я тоже. А когда у меня плохое настроение...

Я свернул в переулок и пошел, пробираясь среди куч нечистот. Почему все местные подпольщики любят скрываться в таких норах? Нет, чтобы, например, в нормальных домах в хороших районах, как нормальные люди. Как, например, те высокопоставленные заговорщики.

Минут через сорок я наконец отыскал в этом бидонвилле покосившуюся халупу с нецензурным словом, написанным на двери. Нет, подобные надписи тут не редкость, несмотря на повальную неграмотность народ запоминает, как написать нецензурное слово.

Правда, иногда пишет его с ошибками. Тут же оно было нарисовано недавно и именно зеленой краской — это были все отличительные особенности. Названий улиц и номеров домов в этих трущобах не было.

Я постучал условленным стуком в полотно двери, три-два-три. За покосившейся дверью раздались шаркающие шаги.

— Кого там нечистый принес? — спросил старческий голос.

— Того, кого к ночи не поминают, — ответил я. Невинная фраза и была паролем.

— Сейчас открою.

Лязгнула щеколда и со скрипом отворилась дверь. На пороге возник старикашка, подслеповато щурившийся в темноту.

— Вы что-то хотели, милорд?

— Здесь живет старьевщик Стокламин?

— Вы ошиблись, милорд. Стокламин живет на Третьей улице, а это Восьмая Безымянная.

Я удовлетворенно кивнул. Вторая часть пароля совпала, и она показывала, что связной работает не под контролем. Если бы иначе — он назвал бы Вторую улицу — в трущобах переулки именовали так.

Старикашка посторонился, и я вошел в комнату.

Господи, ну и лачуга! Посреди комнаты старый колченогий стол, помнивший еще, наверное, прадедушку Вулия. На нем коптила неровным пламенем масляная плошка, отбрасывающая причудливые тени на ободранные стены. Лежанка в углу со смятым тряпьем, тазик на таком же колченогом табурете, какой-то трэш, сваленный в углу — антураж соответствующий.

Я снял тазик с табурета, брезгливо смахнул с него рукой налипшую грязь, и опустился на него.