Меч ислама

Предположим, предстоящая война ничего тебе не принесет. Или твоя репутация будет подмочена и то влияние, которое ты можешь сейчас оказывать на народ, сойдет на нет. Что тогда?

— Я не пророк. Я не могу предсказывать будущее. Но я могу судить о настоящем, и еще раз повторяю тебе: сейчас не время.

— Да, ты уже это говорил. — Шипьоне потерял самообладание. — Ты даже не потрудился спросить, что это за средство, о котором я тебе говорил. Послушай, Просперо. У меня есть три сотни французских кавалеристов, которые и станут лезвием нашей секиры.

— И где они?

— Здесь, в твоем распоряжении. Простой народ — уже оружие в твоих руках. Стоит тебе лишь рассказать о своих обидах, потребовать мщения за смерть отца, и народ поддержит тебя, героя дня. С французами в качестве ударного клина мы возьмем штурмом дворец Фассуоло, и с властью Дориа в Генуе будет покончено.

— А после этого мы сядем и будем ждать, когда император отомстит за господина Андреа. Ты видишь только одну сторону медали. Нет, нет, Шипьоне.

Прежде, чем пытаться свалить герцога Мельфийского, я удалю императорский щит, который прикрывает его.

В отчаянии Шипьоне повернулся к монне Аурелии и, страстно воздев руки горе, стал молить ее попытаться воздействовать на сына. Но на этот раз монна Аурелия была полностью согласна с Просперо.

— Мне кажется, я понимаю его, — сказала она. — Верьте мне, Шипьоне, мой сын знает, что делает. Он предлагает действовать медленно, но верно. Поверьте ему, как поверила ему я.

— Поверить ему, — эхом откликнулся Шипьоне, и его красивое лицо еще более омрачилось.

Он был расстроен крушением своих надежд на революцию: человек, способный повести за собой народ, друг, в чьей поддержке он в глубине души не сомневался, не пошел за ним. А ведь он приложил столько усилий. И внезапно в его сознание закралось подозрение. Он стоял перед Просперо, выпрямившись, уперев руки в бедра. Его прекрасные темные глаза, пылающие гневом, смотрели на друга, который оставался совершенно невозмутим. — Ты откровенен со мной? — спросил он.

— А у тебя есть основания думать иначе?

— Прежде у тебя не было причин хитрить.

— Не думаю, чтобы это доставило мне удовольствие. Но это несущественно. О чем ты хотел меня спросить?

— О твоем союзе и о женитьбе. Я понимаю, почему ты на это согласился. По крайней мере, надеюсь, что понимаю правильно. Мне кажется, я знаю тебя достаточно хорошо. Я полагал, что ты пошел на это с тем, чтобы успокоить их, пока ты будешь ковать мечи.