Меч ислама

Как сами слова, так и манера, в которой они были сказаны, подлили масла в тлеющий костер затаенного гнева Филиппино. Дель Васто говорил тоном хозяина. Филиппино мог бы стерпеть такое обращение от императора, но ни от кого другого рангом ниже. По крайней мере, именно так сказал он себе и, развив эту мысль, прорычал:

— Мы, Дориа, пока еще не состоим на службе у императора.

— И никогда не будете состоять, если не уступите мне в моей просьбе, — немедленно парировал маркиз и ударил ладонью по столу. — В самом деле, вы нанимаете императора или он вас? Я уже выслушал немало ваших условий.

Если это и не погасило гнев Филиппино, то, по крайней мере, загнало его внутрь. Место ярости занял страх срыва договора, столь необходимого Андреа Дориа, если тот намерен спасти свой авторитет и сохранить власть в Генуе.

— Учтите, синьор, что этот человек — не такой, как все остальные. Честь их не подлежит сомнению, в то время как он…

— Он — мой друг, — отрезал маркиз.

— Пусть так, синьор, однако речь идет о моем долге. Год назад, когда Адорно состоял на службе у папы римского, он самовольно нарушил приказ и…

— Это дело папы, а не ваше.

— Позвольте, и наше тоже. Папа — союзник короля Франции, которому мы служим.

— Я уже высказывался по поводу этих уверток. Не заставляйте меня еще раз повторять неприятные слова. Кстати, этому союзу в любом случае пришел конец; осталось лишь подписать бумаги, как вы сами сказали.

— Но во время измены союз существовал, и при этом остается… И вновь дель Васто оборвал его:

— Довольно! — Он говорил и непреклонно, и презрительно одновременно. — Вы лишь впустую роняете свое достоинство этими бесчестными отговорками. Вы думаете, я не знаю, откуда дезертировал мессир Адорно, хотя дезертирством это можно назвать только при вашем двуличии?

— Синьор, я не потерплю!

— Вы сами напросились на это своим упрямством.

— При чем здесь двуличие?

— Я могу найти и другое выражение, если вас это устраивает. Филиппино замолчал, уставившись на маркиза и тяжело дыша. Ноздри его раздувались. Наконец он взял себя в руки.

— Ваша светлость весьма несправедливы ко мне. Для меня все это — вопрос долга. Мои побуждения именно таковы, и не более.

— Тогда они ничего не стоят, — теперь дель Васто сбавил тон. — Тот, в чьих руках плетка, не всегда нуждается в ней. Синьор, послушайте меня.