Львица по имени Лола

— И в кого ты у меня такое ссыкло?!

Сидеть так вот, чувствуя, как прижимается ее щека к его плечу, слушая, как она дышит — можно бесконечно. Но, наверное, это неправильно. Он так и не понял, что в прошлый раз сделал не так. Дело в Разине? Дина что-то решила? Если во второй раз она снова в какой-то момент замрет ледяной статуей в его руках — то это полное фиаско. Что происходит — не понимает, как выкручиваться — идей нет. Но сидеть так и дальше и ничего не делать — это выглядеть полнейшим идиотом.

Он повернул голову.

Как вот это все не поцеловать?!

Поцеловал. Едва он наклонил голову, Дина распахнула глаза. Так и поцеловались — глядя в глаза друг другу.

Целоваться с ней по-прежнему сладко. И все так же срывает голову, мгновенно выключает самоконтроль и тянет на глубину первобытных желаний. Ворваться в рот, смять губы, оплести язык языком, а стройный девичий стан — руками.

В какой-то момент джентльмен — или паникер — в Левке все ж проснулся. И попытался это безумие остановить. Совершить невозможное — уйти от вспухших горячих губ, затуманенных глаз, от пальцев, вцепившихся в волосы на затылке. В общем, отстранился и попытался что-то сказать. Дина все поняла без слов. И прижалась всем телом — плотно, неумело и отчаянно.

Все благие намерения на этом же и угасли.

Лев и Дина даже успели сменить положение на диване с сидячего на лежачее. И Левка даже умудрился расстегнуть пару пуговиц на своей и одну пуговицу на Дининой рубашке. И на этом — все. Он не понял, почему. И что именно стало причиной. Но почувствовал точно. Как она снова… да, снова оледенела вся. Кажется, дышать будто перестала, руки безвольно повисли, и даже тело словно потеряло несколько градусов тепла.

Отстранился, все еще не веря, что это снова произошло. На что-то все же еще надеясь.

И осознал совершенно непостижимый факт.

Дина его боится.

До судорог боится.

До дрожи.

До паники.

Что он сделал, чтобы вызвать такую реакцию?!

Тишина в этот раз была просто давяще оглушительной, до чувства удушения. Не было спасительного шума гуляющей толпы где-то вдалеке. Только они двое, и молчание — гранитное, свинцовое, тяжелое.

И это оно, полнейшее, мать его, фиаско.