Ведьма и тьма

Стал выбираться… и его тут же схватили.

– Ты погляди, ядрена вошь, лазутчик!

Это было сказано по-славянски. И так же по-славянски с размаху дали в зубы, сшибли обратно в реку. А когда вынырнул, стали топить древками копий.

Калокир выкрикнул, задыхаясь:

– Во имя Перуна! Дайте слово сказать! У меня вести для князя. Он ждет меня!..

– Гляди-ка, по-нашему лопочет! – заметил кто-то.

– Да ромей это! Вишь, куртка на нем какая!

Новый удар древком едва не лишил Калокира сознания. Захлебываясь и цепляясь за камни мола, только и смог сказать:

– Маму вашу леший поимей! Вы что ж, мозгами шевелить неспособны?

– Да он вроде по-нашему лается! – пробормотал один из русов после некоторого замешательства.

И его выволокли из воды на берег. Стояли над жадно хватавшим воздух Калокиром и все сомневались – лазутчик или не лазутчик? Потом решили у десятника спросить.

И тут Калокиру наконец повезло. Десятником береговой стражи оказался не кто иной, как Варяжко. Калокир даже просиял, увидев беловолосого парня.

Но привел Варяжко херсонесца не к князю – тот отдыхал, – а к Свенельду.

– А тебя разве не убили? – ошеломленно спросил в первый миг воевода.

Выглядел Свенельд исхудавшим, но стать все та же, гордая, да и кольчуга начищена, словно не в осажденном граде обходил дозорных на стенах, а на смотр явился.

– А тебя? – в ответ спросил Калокир. – Слыхивал я, что ты под Преславой пал.

– Ну, мало ли что ромеи болтают.

– Вот и я о том же.

– Тогда рассказывай, каким ветром тебя к нам занесло?

– Я князю о том скажу.

Свенельд только смотрел, хмуря расходившиеся, как крылья чайки, брови. Не доверяет. А может, и впрямь у них со Святославом свои дела.

А пока суд да дело, Свенельд привел Калокира в отдельный покой, но угощать не стал – в городе каждый кусок хлеба на счету, а этот изможденным не выглядит. Однако небрит, волосы отросли, грязен, взгляд настороженный и ссадина на щеке.