Любовь на сладкое

Деньги забрали, золото, даже телек уперли, но больше убивало не это, а то, что чужие люди ходили по нашему дому, копались в наших вещах. Как в душу нагадили. Так что я понимаю.

— Ты не рассказывала."

"— Ты тоже не рассказывала, партизанка! Я уже на низком старте, скоро прибегу смотреть на твоего Марата. Люб, что такого есть в дневнике, за что сейчас тебя можно шантажировать? Неземная любовь к высокому красивому брюнету не в счет. Это тебе скорее в плюс, чем в минус.

— Думаешь?

— Ну а ты сама подумай. Ты ему нравишься, он тебя на свидания приглашает.

— …испугается и сбежит.

— В школе мог сбежать, а если сейчас сбежит, то зачем тебе такой идиот? Он с этой Элиной — если правда, что ты говоришь, — жил как на вулкане. Это прикольно в семнадцать и в семьдесят. А сейчас у него уже должен быть мозг, чтобы оценить нормальную девушку и нормальные отношения.

— Если оно ему надо.

— Ты за него не решай. Что в дневнике, Люба?

— Не могу сказать. Прости.

— Значит, не только про Марата, и это актуально до сих пор… — Оксана многозначительно вздохнула, но продолжать не стала.

— Я все писала в дневник, Оксан. Абсолютно все. Сейчас об этом жалею.

— Если пойдут угрозы в «личке» — сразу ко мне, поняла?

— Ага.

— И еще. Знаешь, я бы поговорила с Маратом. Вы как дети, ей-богу. Шесть лет не такой уж большой срок для здоровых людей, чтобы амнезией страдать.

— Я не признаюсь ему, что люблю его! — взвизгнула так, что сама испугалась. — Как ты вообще себе это представляешь?

Оксана ответить не успела, а может, чего и сказала, но я не услышала — громкий и резкий звонок в дверь возвестил о приходе Кирилла Журавлева.

— Мне бежать надо! Оксан, вечером поговорим, ладно? Запиши себе номер моего домашнего, хорошо?

Иду к двери, молясь, чтобы это и правда был Кирилл. Обещал прийти днем и принести мобильный, сейчас уже семь вечера. Через час встреча с Маратом, а после слов Оксаны внутри все клокочет. Легко сказать «поговори с ним»…

Не глядя в глазок и не спрашивая, резко распахиваю дверь и застываю с чуть приоткрытым ртом.

— Салют, малышка!

Я в таком ступоре, что даже ответить не могу. На вид ему лет двадцать пять, под два метра, в майке-алкоголичке с названием какой-то спортивной команды, загорелый и с набитым скорпионом на шее, а еще рыжая щетина на лице. Но даже не это заставляет залипнуть — ярко-рыжие кудри по плечи и самая наглая ухмылка, что я видела живьем.

Наглый, рыжий, бесстыжий.