Люби меня вечно

— Правда? Почему же это, милочка? Может, ты борешься с соблазном?

Он почти угадал, и Кимберли выпрямилась и возмущенно спросила:

— Ты сошел с ума? Посмотри на себя! От тебя разит спиртным, ты растрепан, глаза осоловелые. Что же меня могло соблазнить, скажи на милость?

В словах ее прозвучало столько презрения, что он даже содрогнулся. Беда была в том, что Лахлан был хорош собой и даже неопрятным и пьяным не терял своей привлекательности — Хотел бы я сказать то же самое о тебе. У тебя тоже глаза туманятся со сна, и волосы растрепаны, а мне все равно хочется…

— Больше ни слова! — отчаянно прервала она его, опасаясь, как бы не услышать такого, что заставит ее окончательно лишиться воли.

 — Отпусти мою ногу! Ты вообще не имел права меня будить, а мне не надо было приходить.

Он посмотрел на свои пальцы, сомкнувшиеся на ее щиколотке, удивился и со вздохом их разжал.

— Ну, иди в теплую постель, а я проведу ночь на холодном полу. Ведь мне самому не лечь. Прищурившись, она поднялась на ноги.

— Я должна тебя пожалеть?"

"— Для этого нужно иметь хоть немного сострадания, а у тебя его нет ни капли.

— Если хочешь знать, сострадания у меня не меньше, чем у любой другой, — возразила она. — Иначе зачем бы я сюда прибежала?..

— Да, ты действительно пришла. Но теперь ты видишь, как мне плохо, и не хочешь остаться и помочь мне.

— Я только вижу, что ты сам довел себя до такого состояния и поэтому не заслуживаешь сострадания. Что это на тебя нашло, зачем ты пил?

— Зачем тебе это знать, Ким?

Она чуть не заскрипела зубами от досады.

Ее так и подмывало сказать ему, что ей вовсе не нравится, что он сократил ее имя до «Ким» — так же как и то, что он называет ее «милочкой». Обычно она была слишком зла, чтобы высказывать ему свое возмущение по этому поводу, а на этот раз говорить было бессмысленно: наутро он позабудет о ее возражениях.

— Прекрасно. Не рассказывай. Я спросила только из вежливости, поскольку на самом деле мне до этого нет дела. Твои мотивы меня нисколько не… — Она замолчала, осознав, что горячится, и договорила спокойнее:

— Ну, доброй ночи, Лахлан.

Постарайся больше не шуметь, хорошо?

Кимберли решила не оглядываться, пока шла к двери, не жалеть его. Если он ужасно себя чувствует, то только сам виноват.

Он молчал. Закрывая за собой дверь, она вдруг услышала:

— Ты мне нужна.

Кимберли застонала. Упершись лбом в дверь, она пыталась справиться с бурей чувств, которую вызвали в ней эти три слова. Ни за что на свете она не могла не внять его мольбе.