Лекарь

Священник в коридоре очередь занял, не желая лезть наперёд. Однако же пациенты, уважая сан, пропустили его вперёд.

Священник вошёл, повернулся сначала к иконам в красном углу, осенил себя крестным знамением, поклон ликам Христа и Богородицы отбил. Потом к Никите повернулся:

— Ты ли лекарь Никита будешь?

— Он самый. Садись, святой отец. Что привело тебя ко мне?

— Да что и всех — болезни. Наслышан я о тебе давно от мирян, теперь вот сам приехал. Замучили меня ноги! Службу иной раз с трудом до конца доведу.

— А где служишь?

— В храме Успенья Пресвятой Богородицы в Печатниках.

Никита припомнил — проходил он как-то мимо. Храм в самом центре города располагался, на Никольской улице, в Китай-городе. Рядом — пушкарская слобода, хоромы князей Вяземских — Петра и Бориса, князя Гаврилы Островского. Понятно теперь, почему священник таким лощёным выглядит, бородка маслом лампадным умащена, расчёсана.

— Ну вот и познакомились. Показывай ноги, батюшка, будем смотреть твою болячку.

С первого же взгляда Никите стало понятно — у священника подагра.

— Свинину ешь ли?

— Грешен."

"— Нельзя тебе свинину, батюшка. И ноги парь в солевом растворе. Ложку соли на две кружки горячей воды, в шайку наливай и держи в ней ноги с полчаса.

— Так мясо совсем нельзя?

— Почему? Свинину нельзя, забудь о ней до конца жизни. А курятину, говядину — не возбраняю.

— И всё?

— Пока да. Жду тебя через месяц. В свою очередь вопрос у меня. Хочу в монастырь уйти.

— Ты же молод, ремесло у тебя чудное, людям страдания тяжёлые облегчаешь. Зачем от мира уходить?

— Жена и тёща от моровой язвы умерли, пока я в смоленском походе был.

— Слышал я, как ты государя спас. Господь тебя талантом наградил, чтобы через твои руки пользу людям приносить. Думаю — сгоряча ты, от отчаяния. Боль утраты и обида в тебе говорят, а не желание Господу жизнь посвятить.

— Истинно говоришь.

— В Москве от моровой язвы много народу померло, иные улицы совсем обезлюдели. Так что, всем уцелевшим — в монастырь? В Чудовом монастыре из ста восьмидесяти двух монахов шестнадцать в живых осталось, а в Вознесенском женском из девяноста монахинь — только тридцать восемь.

— Наверное, так.

Никита был удивлён тем, как быстро смог разобраться в его душе доселе незнакомый ему человек.