Ледяное сердце не болит

***Около девяти вечера Полуянов подруливал к дому на проезде Шокальского, где раньше жила его мама.

В последние годы пейзаж здесь сильно переменился. Снесли старые хрущобы и вместо них настроили современные дома. Однако мамин дом, серую одноподъездную двенадцатиэтажку – почти ровесницу снесенных зданий – почему-то не тронули.

Диме уже давно пора было озаботиться судьбой этой квартиры: или продать, или поменять, давая в придачу свою на Краснодарской, на большую. Об этом даже хозяйственная Надя ему пару раз говорила.

Однако Полуянов все тянул. Все ему казалось: если он продаст мамино жилье – еще какая-то часть мамы исчезнет из его памяти. А в квартире до сих пор – почти пять лет прошло со времени смерти Евгении Станиславовны – все вещи оставались на тех же местах, все безделушки, фотографии… Диме даже чудилось – хотя быть этого не могло, – что здесь он чувствует запах, присущий только маме, одной лишь ее квартире… Единственное, какую выгоду извлекал Полуянов из маминого жилья, – пару раз сдавал его за символическую плату своим коллегам. Ведь журналистам «молодежки» часто требовалось жилье: то они уходили из семей и им надо было пару месяцев где-то перекантоваться, то кого-то из провинциальных собкоров переводили в столицу – с перспективой получения жилплощади года через два-три…"

"Однако сегодня Дима приехал сюда отнюдь не за ностальгическими воспоминаниями. Мама, будучи жива, вела огромный альбом, куда вклеивала все до единой публикации сына – включая двадцатистрочные заметки.

После ее смерти Полуянов, естественно, бросил громоздкую и пунктуальную затею – и даже альбом к себе на квартиру не перевез. Надежда несколько раз высказывала желание продолжить дело рук Евгении Станиславовны, однако, хоть Диме и лестно было такое внимание к собственному творчеству, отвечал он подруге всякий раз самоуничижительно: «Еще не хватало!.. А если бы я слесарем работал – ты бы все выточенные мной детали собирала, да?..»

Вот и получилось, что последняя публикация в альбоме оказалась датирована октябрем две тысячи первого – за две недели до маминой гибели.

Однако… И та заметка, и тот герой, о котором журналист вспомнил в редакции, просматривая страшное видео, должны быть в мамином альбоме, потому что датировались гораздо более ранним периодом. То ли девяносто пятым, Дима не помнил точно, то ли девяносто шестым годом…

***Тогда у него еще не было собственного кабинета. Полуянов сидел в компании семи коллег в репортерском зале.