Красиво разводятся только мосты

— У-у-у, рыба, — потянул Демьян носом и тоже улыбнулся.

— Я с рыбалки, меня отец привёз.

Он мотнул головой, словно хотел сказать: да не надо было. Но оба знали: надо.

И оба не находили слов. Так и молчали, сцепив руки, глядя глаза в глаза.

«Продолжается посадка на рейс…» — объявили по громкой связи.

— Много бы я дал, чтобы тебя забыть, — Демьян вздохнул.

— Много бы я дала, чтобы никогда тебя не встречать, — ответила Аврора. Глаза щипало.

— Но уже случилось как случилось, — он снял с себя шарф, завязал на её шее.

На его пальце блеснуло обручальное кольцо. Первый и последний раз Аврора видела его в самолёте, но теперь Демьян возвращался домой и снова его надел.

— Передумала?"

"— Нет, — покачала головой Аврора. Жатый чёрно-белый шарф, что ей когда-то дали в подарок в обувном, пах его гелем после бритья. Чёрт, он побрился. — Просто хотела тебя ещё раз увидеть.

— И я тебя, — погладил он Аврору по щеке.

«Заканчивается посадка на рейс…» — снова ворвалась с объявлением диктор.

— Счастливого пути! — сквозь слёзы улыбнулась Аврора.

И не думала, что он рискнёт, но он точно любил рисковать: подхватил её затылок, впился в губы.

Земля плыла из-под ног. Здание аэропорта кружилось. Как в сказке, где-то над головой мерцали лампы, словно волшебные огни… А потом он её отпустил.

— Пора, — шепнул в губы.

Аврора смотрела вслед его широкой спине, пока та не исчезла в дверях. Ещё какое-то время — на чужие спины улетающих в другие города пассажиров, а потом пошла к выходу.

Предпоследний этаж

раньше чувствует тьму,

чем окрестный пейзаж;

я тебя обниму

и закутаю в плащ,

потому что в окне

дождь — заведомый плач

по тебе и по мне.

Нам пора уходить.

Рассекает стекло

серебристая нить.

Навсегда истекло

наше время давно.

Переменим режим.

Дальше жить суждено

по брегетам чужим.[1]

— Мать звонила, — вздохнул отец, едва Аврора хлопнула дверью машины. — Романовский приехал.

Глава 40

— Аврора, да сядь ты, поговорим, — ходил за ней по комнате муж.

Осунувшийся за эти дни, уставший после перелёта, с воспалёнными глазами, но всё равно величественный и красивый, как бог. Густые седые волосы, вьющиеся, подстриженные длинно и зачёсанные назад. Благородный профиль римского патриция. Безупречная осанка. Подтянутый живот. В пятьдесят шесть Романовскому с трудом давали сорок, ну максимум сорок пять, да и то за счёт седины.