Королева брильянтов

Трудился потихоньку, не высовывался, делал, что поручали, лишнего не брал, более всего предпочитая спокойствие и равномерность дней. Год сменялся годом, и как-то раз Василий Яковлевич оглянулся на свою жизнь и понял, что кое-что упустил. Незаметно достиг тех лет, когда семью заводить поздно, детей тем более, да и желания тянуть лямку отца семейства особо не имелось. Куда проще одному: никому не должен, забот никаких. Делай что хочешь, никто слова не скажет. Так и остался бобылем. Домой приходил, чтобы поспасть, переодеться в чистую сорочку, ну и чаю попить в выходной день, когда полицейский дом в Гнездниковском переулке закрыт, как и все присутственные места.

В час вечерний, когда в тесном помещении сыска было тихо и пусто, Лелюхин снял пиджак, расстегнул жилетку и позволил себе немного удовольствия с рюмкой вишневого ликера и «Графом Монте-Кристо» в оригинале. По-французски он читал кое-как, но общий смысл улавливал, чем и гордился. Мирное безделье было нарушено бесцеремонно.

Василий Яковлевич относился к Пушкину с теплотой, отдаленно похожей на отцовские чувства, по возрасту он как раз годился ему в отцы.

– Сокол ясный, что невесел, что головушку повесил? – спросил Лелюхин, заламывая угол страницы и откладывая книжку в сторону. – Думы тяжкие гнетут?

Черкнув в блокноте резкую пометку, Пушкин бросил карандаш.

– Дело странное, Василий Яковлевич, – сказал он. – Не укладывается в формулу.

– Ты бы, Алёша, меньше формулы строчил, а больше на жизнь смотрел. Жизнь, она проще формул. Может, я своими стариковскими мозгами чем подсоблю.

Чиновник сыска повел себя как послушный ученик. Черный блокнот был отодвинут в сторону.

– Дело Немировского, – сказал он.

Лелюхин, выражая удивление, выкатил нижнюю губу.

– Вот тебе раз! Вроде бы дела никакого нет, смерть от сердечного приступа. Ничего не путаешь?

– Это убийство, – ответил Пушкин с глубокой уверенностью. – Так исполнено, что ухватиться невозможно.