Конфетка для мажора (СИ)

Очень поздно доходит, кто мог оставить мне подарок. Я же не глупая и наивная, а повелась. Снова поверила в людскую доброту. Снова…

Взлетаю, совершенно отключая голову, потому что адские ощущения перекрывают все мысли. Отрабатываю чисто на автомате. Тело помнит, а руки и ноги выполняют.

Встречаюсь с Надей и тихо стону: я перепутала стороны. Изначально это была моя партия и ленты находились справа, но после корректировки я должна была начать с левой стороны. Хорошо, Надежда быстро сориентировалась.

— Юлька, держи!

Мы соприкасаемся кончиками пальцев, но Надя вдруг крепко хватает меня за запястье.

— Держи!

Хватаюсь за неё и забываю обо всём. Расширенными от ужаса глазами наблюдаю, как рвётся наверху кусок материи. За музыкой не слышно, но у меня чувство, что этот треск оглушает…

Глава 47

Юля

Страх и паника отступают, когда я на одну секунду прикрываю глаза и дёргаю Надежду на себя. Хореограф мог бы гордится, потому что именно он бился над нашим умением взять себя в руки.

— Юль!

— Держись за мою, — выдыхаю с хрипом, чувствуя, как заходится сердце.

Заканчиваем программу, забыв про чистоту номера. Руки дрожат, а голова кружится от пережитого.

Нас спускают, но финальную стойку мы еле отрабатываем. За импровизированными кулисами стоит разъяренный Виталий, но замечаем пока лишь мы с Надей, потому что смотрим в его сторону.

Нам… тоже есть, что сказать…

Стоит группе скрыться под аплодисменты и свист, нас буквально вносит в комнатку отдыха.

Я срываю маску и бросаю на пол, потому что жжет уже не просто невыносимо.

Поворачиваюсь к столику, чтобы схватить воду…

— Твою… Свити? Твою мать… мать твою! Сахарова!!!

Виталий, забыв, видимо, про свою ярость, перехватывает мою руку и кричит кому-то, чтобы срочно позвали баристу. Он бывший медик, решивший кардинально изменить жизнь.

Девчонки в шоке визжат, но ни одна не подходит. Только Надя молча обнимает. Я не сразу понимаю, что она таким образом не даёт повернуться к зеркалу.

Скидываю её руки и под пристальным взглядом всех подхожу к стене. Отшатываюсь и зажмуриваюсь в надежде, что показалось. Но нет. Кожа на лице пылает в прямом смысле — не красная, а бордовая, с кровавыми ссадинами на щеках и подбородке.

Слёзы усиливают боль, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы они не стекали на лицо.

В таком положении нас застает бариста. С его приходом оглушающая тишина прекращается, все одновременно выдыхают и начинают обсуждать выступление.