Коломбина для Рыжего

– Врешь. – Врет и, в отличие от Коломбины, мне это знание по душе.

– Иди к черту со своими шарадами!

Она отворачивается и прячет взгляд. Запускает пальцы в спутанные волосы, мягкими прядями упавшие на лицо. Неуверенным движением заправляет их за ухо, открывая моим глазам шею, оголяя плечо…

Такой должна быть женщина после ночи любви – уставшая, томная, без грамма косметики, одним лишь присутствием притягивающая к себе. И я не могу не смотреть на нее, замечая следы своего нетерпения на ее шее… ключице… груди.

Черт, эта желтая штуковина на теле Коломбины сидит так низко, что я могу видеть нежные полукружия грудей, натянувшие ткань между острых вершинок, да и сама кофточка мало что скрывает. Только вот девчонке, похоже, все равно. Не видно, чтобы она намеренно дразнила меня.

Только не она.

Да, тот, кто придумал подобную одежду, – был чертовым развратником. Совершенно определенно! Я что-то треплю Коломбине про ее внешний вид, обещаюсь вспомнить подлому дружку обиду, а сам, развивая мысль дальше, прихожу к выводу, что красивее голых женских плеч может быть только такая же голая и нежная женская задница.

Желанная задница, если уж честно. Солнечный луч светит в спину Коломбине, и кожа на плечах и руках девчонки кажется прозрачной. Словно в ответ на мои мысли, она вновь убирает волосы за ухо, обнажая шею, заставляя тут же почувствовать себя мнимым больным. Потому что даже в таком виде – дохлой, гулкой жестянки – я реагирую на ее близость так же, как в нашу первую встречу – знакомо натягиваясь в паху желанием. "

"– Много ты понимаешь, – ворчит сердито, когда я отказываюсь участвовать в ее самобичевании, и со вздохом закусывает уголок нижней губы, уходя в себя…

– Поверь, милая, куда больше, чем ты.

Губы.

Губы.

Губы.

Ее губы…

Они раскрываются – до сих пор вспухшие от наших поцелуев, яркие от прилившей к ним крови, потрясающе-манящие рисунком обветренных трещинок, – и вот я уже ни черта не слышу. Словно жалкий озабоченный голодом сопляк, я смотрю на них и рисую себе картину, где позволяю этим губам самым бесстыжим образом ласкать меня.

Снова и снова. Изучая и согревая. Приручая. Я представляю это себе слишком живо, неожиданно учащаясь в дыхании, выключая боль, принимая прикосновение руки девчонки к виску, как обещающую наслаждение ласку… и тут же, опомнившись, отворачиваюсь к стене, чтобы дать боли возможность встряхнуть меня. И, вместе с тем, успокоить.

– Отпусти. Мне пора домой, – очень тихо. – Правда, пора.