Коломбина для Рыжего

 – Не сразу, но все же. Наша женская природа такое чувствует.

– И Максим Аристархович? Он… он, значит, тоже в курсе? – спрашиваю со страхом, вновь глядя на женщину, не представляя, как себя дальше вести со свекрами, но мать Рыжего лишь грустно отмахивается.

– Нет, не волнуйся. Как же, заметит он! Такой же простофиля, как его сын! У Максима сейчас переговоры с Градовым на первом плане. Он дальше бланка договора и подписей инвесторов ничего не видит.

Здесь она лукавит, но я не спорю. Все знают, что для Артемьева-старшего значит его Людочка.

– А-а.

– А вот бабуля Ядвига заметила, что ты изменилась. Только час назад звонила мне из Авиньона, спрашивала: как ты. И я вижу, Таня, что изменилась. Что тебя что-то гложет, только в чем дело – понять не могу. То ли ты боишься самого факта беременности, то ли действительно себя настолько плохо чувствуешь, что не допускаешь и мысли о ребенке. Что с тобой, девочка?

Я смотрю на нее, на эту красивую женщину, склонившуюся ко мне, в ее глаза – полные тревоги и участия, такие знакомые и родные глаза моего Рыжего, и вдруг поднимаю руки и прячу лицо в ладонях.

Я устала. Так устала одна бояться, что больше не справлюсь в одиночку. Не смогу молчать, иначе мой страх вконец съест меня.

– Расскажи мне, Таня, – просит Карловна, коснувшись моего плеча, опускаясь на рядом стоящий стул, и мне не удается сдержать слез.

– Да, я боюсь, – говорю тихо, но свекровь сидит достаточно близко, чтобы услышать мой голос.

Я ожидаю, что Карловна испугается моих слов. Отшатнется прочь, изменившись в лице, но она лишь прикрывает глаза и улыбается.

– Господи, Танечка, и это все? Все, что беспокоит тебя?

– Ну, да, – бормочу, всхлипывая на ее груди. – А разве этого мало?

От Карловны, как всегда, пахнет ухоженной женщиной, красотой и уютом. Уверенностью и… родным человеком, понимаю я. И затихаю, уткнувшись в ее плечо носом, пока она гладит мои волосы.

– Глупая, глупая девочка.