Опальная жена. Пекарня на краю севера

– Я бастард, Анна. Незаконнорождённый. Заклеймённый позором! Мать… она сбежала. Ушла из родного дома под свист и плевки. Уехала в самую глушь, в забытую богом дыру, где никто не знал её имени… – Виктор замолчал, глядя куда-то поверх моей головы, в своё прошлое. – Может… именно поэтому я так рвался в высший свет? Лез из кожи вон? Чтобы меня заметили? Чтобы обо мне… наконец… узнали? Чтобы доказать этому миру и… ему… что я – что-то значу?

– И… – прошептала, сократив расстояние так, что между мной и Виктором почти не осталось воздуха.

Артейр мотнул головой.

– Нет, – произнёс он тихо. – Слишком поздно я осознал, что в мире есть куда более приятные моменты, чем гонка за признанием и властью. Например… смотреть в умные глаза, прекрасной девушки.

Я тихонько вздрогнула, ощутив, как слова отдаются внутри тёплой, трепещущей волной. Виктор осторожно, почти робко, протянул руку. Его шероховатые пальцы обвили мою ладонь, и это прикосновение, нежное и уверенное одновременно, заставило сердце биться чаще.

– Анна… прости меня… – прошептал он, в его глазах читалась мольба.

– Артейр!

Резкий окрик разбил хрупкий миг. Мы вздрогнули и разом обернулись на звук.

В зияющем проёме двери кабинета, озарённый полосой света из коридора, стоял Франс Лашон. На его губах мелькнула едва уловимая, понимающая улыбка, но он тут же сделал вид, будто не заметил ничего необычного, лишь слегка приподнял бровь в дежурном приветствии.

– Анна! – воскликнул он, переступая порог. – Искренне рад видеть тебя на ногах! Мы с Астрид очень переживали.

Франс замолчал, будто события последних дней были слишком тяжелы, чтобы облекать их в слова.

– Все продукты уложены в помещение с рунами, как вы и просили, – продолжил Лашон уже деловым тоном. – Привезли всё, что было в списке. Можете не переживать!

– Спасибо вам, Франс, – голос мой прозвучал хрипловато.

Я мягко высвободила руку из ладони Артейра, ощутив внезапный холодок на коже там, где только что было его тепло. Подойдя к капитану “Красного Ворона”, я крепко пожала его сильную, мозолистую руку.

– Это… это неоценимая помощь. Вот только… Теперь я не могу поручиться, что наши пути пересекутся ещё раз. Пекарня…

– Мы знаем. И тут нет вашей вины.

Они говорили – моей вины нет. Но я знала. Знала правду. Она поднималась из глубины, обжигая глотку едкой желчью."

"Моя вина. Штаймер. Он сделал свой ход с холодной, расчётливой жестокостью. Ударил туда, где будет больнее всего. Без жалости.