Хочу тебя себе

— Хочешь, я дам телефоны девушек, которые готовы продать тебе свою невинность, Глазунов? — смотрит на меня из-под ресниц, пока я мну и ласкаю её вишни.

Она запрокидывает голову. Сейчас шея кажется длиннее, на ней пульсирует венка. Я снова тяну Лену за волосы. И хочет, и боится, а может, снова притворяется. Откуда мне знать, что она на все сто процентов девственница?

— И нет во мне яда, — тяжело дышит. — Это ты подлый змей.

— Есть сладенькая, он просто несмертельный, от него мужчины приходят в состояние одури.

Сам себе напоминаю, как она сюсюкалась с Поповым, как ушла в купе к Антону и сбежала сегодня, бросив и практически послав на хер. Разозлила меня, заставив бежать за ней по следу.

Резко задираю ей юбку и стягиваю тонкие трусики, потом снова развожу ноги.

— Я научу тебя, какой надо быть с мужчиной. Ты станешь покорной и ласковой. Ты будешь выполнять все мои прихоти.

Хотел быть нежным, но слишком много воды утекло. Возможно, уже Попов… А может, даже Антон… Да и вряд ли она такая самоуверенная и гордая стерва и всё ещё невинна.

И я, не думая, с размаху вгоняю палец в её тело. Лена вскрикивает, слёзы брызжут из её глаз. И я замираю. Потому что её тело очень-очень туго обхватывает меня. Узко, так узко, что даже палец удаётся вытащить с трудом.

Лена плачет, её трясет. Разве могла она всё это время, таскаясь с бандюганами, действительно остаться девочкой? Думал, гадал, но не верил.

Это возбуждает. Чистая, нетронутая, моя. Но слёзы. Пытаюсь успокоить, обнять, прижать к себе. Но как же, мать твою, сильно заводит возможность сделать её своей полностью. Очень хочется почувствовать эту тугость на члене. Войти до конца, потом замереть, дать привыкнуть и начать двигаться…

Лена трепыхается, выворачивается, бьётся. Я пытаюсь целовать, но она кричит мне в лицо:

— Лучше бы с Коленькой, лучше бы с Антоном, с кем угодно, но не с тобой, кобель проклятый.

Я оскаливаюсь, поднимаю голову — её слова будто обухом.

Она поднимает ноги, притягивает к себе, оголив молочного цвета бёдра, привлекая ещё сильнее, и её крики становятся последней каплей.