Новогодний Дозор

Он успел прочесть передовицу, когда на серую бумагу упала тень, и скамья чуть скрипнула под тяжестью присевшего на нее человека. Слегка пахнуло камфарой; покосившись, Тарасов заметил потертое, но чистое черное пальто, грузные колени, обтянутые серыми брюками, и вновь погрузился в газету.

Однако долго читать ему не пришлось. Почувствовав пристальный взгляд, Тарасов опустил газету и внимательно взглянул на соседа. Это был пожилой мужчина с аккуратной бородкой и интеллигентным лицом, на котором читалось плохо скрытое волнение.

Старика явно терзали какие-то сомнения. Он то и дело вздыхал; бледные пальцы в веснушках нервно крутили трость. Встретив выжидательный взгляд, старик слегка повел плечами, будто решаясь на что-то.

– Тарасов Иван Тимофеевич? – спросил он. Тарасов кивнул. – Вы меня вряд ли помните, мы встречались однажды в доме инженера Х.

Старик замолчал. Он кусал губы, цыкал зубом и кривился, будто от зубной боли. «Ну, не юли, дядя!», – с досадой подумал Тарасов."

"– Вы бывали там еще гимназистом, с вашим батюшкой, я вас хорошо помню – перспективный молодой человек… Вы же сейчас в угрозыске служите, верно?

Тарасов со вздохом сложил газету.

– Ну, выкладывайте, – сказал он.

Его собеседник чуть вздрогнул и страдальчески сморщился. Протянул руку.

– Моя фамилия Панкевич, я врач, – сказал он. – Я хотел поговорить по поводу смерти профессора.

– Какого еще профессора?

– Профессора Шульги, в сегодняшней газете как раз некролог.

Тарасов торопливо открыл последнюю страницу, пробежал глазами строчки и присвистнул:

– Да, большой был человек! Однако, извините, здесь сказано – ему за семьдесят было!

– Конечно, конечно, – закивал Панкевич, – но я как его врач и друг вам скажу: профессор был здоров, как бык! Для его возраста, конечно.

Я совсем недавно его осматривал – никаких признаков, никаких угроз… Кроме того… – Панкевич покусал губу и замялся. Тарасов смотрел на него со спокойным ожиданием, и наконец старик решился: – В газетах пишут, что он давно ушел на покой, и это действительно так. Однако за ним оставалось лаборатория, помощник, и я точно знаю, что Шульга продолжал работать.

– Над чем? – быстро спросил Тарасов. Панкевич беспомощно вскинул руки.

– Не знаю! – воскликнул он. – Не имею ни малейшего представления! Я врач, он – математик, инженер. Не в этом дело. Ни одной бумаги в доме не осталось, ни единого чертежа!

– Вы предполагаете ограбление?

Панкевич снова мучительно скривился, нервно оглянулся по сторонам.