Каталонская компания

Я пошел к цирюльнику, чтобы снять трехдневную щетину и узнать последние городские новости. Никак не избавлюсь от привычки узнавать новости по утрам. Это был одни из немногих поводов, по которому я раньше терпел телевизор. Теперь терплю цирюльников. Брил меня тщедушный мужчина с длинным острым носом, похожим на птичий клюв. Сходство с птицей усиливалось еще и тем, что цирюльник постоянно кивал головой, словно склевывал зерна. Но работал он великолепно. О таких говорят, что имеет легкую руку. Язык у него тоже был не тяжелый.

Решив, что я не имею отношения к каталонцам, первым делом подробно рассказал о нашем вчерашнем прибытии.

— Теперь мы покажем туркам! — пообещал он и погрозил бритвой в сторону Босфора.

Дальше были жалобы на высокие цены на продукты, на постоянное повышение арендной платы, на засилье беженцев. Под конец, сделав компресс на лицо и подбритую шею влажными теплыми и чистыми салфетками, цирюльник сообщил:

— Сегодня генуэзцы собираются устроить шествие к императору.

Хотят новых льгот. Захватили всю нашу торговлю, а всё им мало!

— Разве не венецианцы контролируют пролив? — удивился я.

— Венецианцев сразу после освобождения Константинополя прогнали и отдали всю торговлю генуэзцам, которые помогли победить латинян, — ответил цирюльник. — Теперь не знаем, как этих прогнать. Все наши купцы платят им. Говорят, имеют с нашей торговли раз в десять больше, чем сам император, и хотят новых привилегий. Неслыханное дело!

Очень даже слыханное.

Хотеть еще больше — это так по-человечески!"

"Я вернулся в казарму, где меня ждал Тегак с оседланными лошадьми. Мы вдвоем отправились в порт. Для меня каждый город начинается с порта. Иногда им и заканчивается. Оруженосец ехал впереди и покрикивал на прохожих, которые не спешили уступать нам дорогу. Константинопольцы угадывали, что мы — приезжие, поэтому бросали вслед фразы типа «Понаехали тут!». Ничто не ново под луной. Обратил внимание, что горожане одеты не только беднее, чем раньше, но и не придерживаясь, так сказать, национальной моды.

В шестом веке я по одежде мог определить, кто есть кто, а сейчас с удивлением смотрел на человека с европейским типом лица, одетого под турка или араба, и наоборот. Иногда попадались и вовсе экзотические варианты, соединяющие два, а то и три, национальные стиля. Мне показалось, что это результат бедности, выдаваемой за моду. На улицах было очень много нищих.