Картина без Иосифа

Она была неуязвима, недоступна, окружена надежной броней. Голос ее звучал совершенно спокойно, когда она заговорила:

— Из Лондона? Что они хотят?

— Выяснить, кто убил Робина Сейджа.

— Но кто?… Как?…

— Не имеет значения, кто им сообщил. И зачем. Главное, что они здесь. И они хотят докопаться до истины.

Она вскинула подбородок:

— Тогда я все расскажу.

— И не думай.

— Я уже говорила то, что ты мне велел. Больше это не повторится.

— Джульет, твое самопожертвование никому не нужно. Ты не больше виновна, чем я.

— Я… убила… этого… человека.

— Ты накормила его диким пастернаком.

— Тем, что приняла за дикий пастернак. Что выкопала сама.

— Ты не могла знать это наверняка.

— Нет, знала. Выкопала его в тот самый день.

— Много?

— Много?… О чем ты спрашиваешь?

— Джульет, ты доставала коренья из подвала в тот самый вечер? Ты что-то положила в кастрюлю?

Она отступила на шаг, словно испугавшись его слов, и оказалась в глубокой тени.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Ничего не значит. В подвале остались всего два корня, когда я заглянула туда утром.

Она прерывисто вздохнула. Он подошел к ней:

— Теперь ты наконец поняла? Не так ли?

— Колин…

— Ты взяла на себя вину без всяких на то причин.

— Нет. Все не так. Я не брала. Ты не можешь этому верить. Не должен.

Он провел большим пальцем по ее щеке, взял за подбородок. Господи, она была словно эликсир жизни."

"— Ты так и не поняла, да? Это все твоя доброта. Ты даже говорить не желаешь об этой версии.

— Какой?

— Никто не собирался убивать Робина Сейджа. Никогда. Ты не можешь быть виновной в смерти викария, потому что едва не умерла.

Ее глаза округлились от страха. Она стала что-то говорить. Он закрыл ей рот поцелуем.

Только они вышли из ресторана и стали пробираться через паб в гостиную для постояльцев, как с ними заговорил немолодой мужчина. Он окинул Дебору строгим взглядом с головы до ног — от волос, всегда пребывающих в художественном беспорядке, до серых замшевых ботинок, покрытых пятнами.

— Скотленд-Ярд? — спросил он тоном, не терпящим возражений. Это был властный голос хозяина, от такого сам Линли избавлялся годами, так что у него неизменно вставала шерсть на загривке всякий раз, когда он его слышал.

Сент-Джеймс спокойно произнес:

— Я выпью бренди. А ты, Дебора? Томми?

— Да. Благодарю.