Южная пустошь 5 (СИ)

Остальные монахи, по старинке пользуются свечами, только зажигают магией, а их кельи отапливаются печами.

Записку я разворачивала осторожно. Бумага была сжата так плотно, что я боялась ее порвать. Судя по всему письмо должно было быть огромным. Однако, когда я все таки смогла развернуть листок, оказалось что он почти чистый… И только в одном углу, мелким, бисерным почерком человека, который страшно боится того, что делает, было написано: «Попросите Олиру отвести вас на Поляну в полночь.

Это очень важно».

Я перечитала фразу несколько раз. Но, кроме того, что Поляна, написанная с большой буквы, скорее всего не просто какая-то лужайка, а какое-то особенное место, о котором известно Олире, а значит и Агору, и Великому отцу, ничего особенного заметить не смогла. Очевидно юный монах оставил себе поле для отступления, если бумажка попадет в чужие руки, он легко переведет все в шутку или в попытку заигрывать с гостьей.

У меня же не было никаких сомнений, что все не так просто.

Моя интуиция настаивала, что это совсем не про любовное свидание. Во-первых, мальчишка был слишком юным. Не старше пятнадцати-шестнадцати лет. А, во-вторых, он вел себя совсем не так, как возжелавший женщину юнец. Я помнила ощущение его пальцев на лодыжке, в них не было никакого томления… Он просто искал возможность передать мне записку.

Ни свечи, ни огнива у меня не было. Но я разорвала бумагу на мелкие кусочки и спрятала под матрасом. Даже если кто-то обнаружит обрывки, сложить их в единое целое все равно не получится.

Завтрак мне снова принесла Олира. Я хотела расспросить ее о Поляне, но девочка выглядела очень расстроенной и хмурой.

— Олира, ты сегодня такая печальная… Что-то случилось? — улыбнулась я мягко и сочувственно, принимая поднос с кашей, с запахом мяса, и ароматным травяным отваром из ее рук. Завтрак, как и все остальные трапезы, был довольно скудным.

— Ага, — вздохнула она и повесила нос, уткнувшись в пол, — сегодня день матерей.

Мужчины едут в женские монастыри, чтобы зачать детей. Отец позволял мне ездить с ними, чтобы повидаться с мамой. Но Наставник сказал, что я уже взрослая и пора мне жить своим умом и не цепляться за мамкину юбку. А я так соскучилась, — она всхлипнула и разрыдалась.

— Мерзавец! — вырвалось у меня. Я резко поставила поднос на стол, отчего глиняная плошка с кашей жалобно звякнула, и обняла Олиру.