Императрица Мария. Восставшая из могилы

А тут что будет, что будет?»

Скрипнула половица. Пелагея Кузьминична приоткрыла глаз. Царевна в одной рубашке на цыпочках, стараясь не шуметь, пересекла горницу и проскользнула в дверь.

«К нему побежала! К аспиду! Разжег девку! Вона она горит вся! И ведь любит его, любит, глаза так и сият! Сыночек мой родненький, что ж ты творишь-то? Кобелюка поганая! Ох, грехи наши тяжкие!»

Утром Николай проснулся, когда Катюха стала дергать его за ногу.

– Вставайте, гулеванчики, снедать надо и ехать! Батя уж коробку запрягат!

Николай с Машей кубарем слетели с повети и бросились в избу, застав там общую суету.

– Одевайся, вона под образами твое. А ты выдь пока, – сказала она сыну.

– Я ж раздетый, застужусь!

– Ниче, не застудишься! Катюха, кинь ему шмутки!

Машу одевали общими усилиями. Она ожидала увидеть деревенский сарафан, но и у нее, и у Кати вещи были городские. Когда Пелагея Кузьминична протянула ей белые чесучовые панталоны, Маша засомневалась: Катя надевала свое, а она – чужое.

– Бери, – сказала Пелагея Кузьминична, – не боись, все стираное. Бери, холодат уже, заболешь, че Кольше делать?

За панталонами последовали чулки, рубашка, нижняя юбка и длинный, до пояса, лифчик с костяными пуговичками. Маша поморщилась – лифчик был тесноват, а кроме того, он как-то уж слишком приподнял ее и без того высокую грудь.

– Не надо, – сказала Катюха, – и дышать будет легче. Я тоже не надеваю.

А остальное Маше понравилось и подошло хорошо.

– Это же городская одежда, – удивилась Маша, натягивая кожаные ботинки, обыкновенные, со шнуровкой и резиновыми вставками по бокам. Подобные она носила и в той, другой жизни, только были они куда лучшего качества.

– Ну да, – согласилась Катя, – у нас все так одеваются.

– А я и вовсе городская, – улыбнулась Пелагея Кузьминична, – с Ниж-Исетского поселка. Я по-деревенски и не одевалась никогда. У нас в Коптяках бабы сарафан летом носют в жару, да девки в них бегат. Снедать идите, хватит расфуфыриваться!

Стукнув дверью, в горницу зашел Николай. Таким Маша его еще не видела. В косоворотке, брюках, заправленных в сапоги, и пиджаке он стал как-то солиднее и даже старше.

Быстро поели, выпили молока.