Император и Сталин

И мы обязательно научимся…

– Ваше величество, вы сейчас говорите о внедрённых к нам идейных врагах империи? – осторожно уточнил аккуратист Ратко.

– Не только об идейных, поручик, и совсем не обязательно о внедрённых. У человека могут быть самые различные мотивы жаждать ослабления государства. Скажу больше, – император улыбнулся, – огромное количество людей, называющих себя патриотами, искренне считает, что самое устойчивое положение государственной лодки – вверх тормашками. О каждой группе мы поговорим отдельно, но первым, самым опасным и сильным зверем, с которым вам придётся работать, является имперская бюрократия… Если брать модный сегодня марксизм, я бы назвал её отдельным самодостаточным классом, потому что бюрократия имеет своё место в исторически определённой системе общественных отношений, отдельную, очень специфическую роль в организации труда и отличающиеся от других классов способы получения своей доли общественного богатства.

Жандармы – люди, привычные ко всему, но только не к лекции на тему классового строения общества на аудиенции у государя.

Тем не менее, накатывающее удивление балансировалось жадным любопытством, ибо император приоткрывал корни тех проблем, которые они чувствовали, но не способны были осознать и сформулировать. Поэтому внимали жадно каждому слову, забыв про блокноты для пометок, заботливо положенные перед каждым.

– Ещё Николай I говорил, что “на самом деле, моей империей управляют двадцать пять тысяч столоначальников"". Маркиз де Кюстин в своих знаменитых и одиозных записках о России был категоричнее, – император достал мелко исписанный лист бумаги и с выражением продекламировал:

""Из своих канцелярий эти незаметные тираны, эти деспотичные пигмеи безнаказанно угнетают страну, даже императора, стесняя его в действиях; тот хоть и понимает, что не столь всемогущ, как о нём говорят, но, к удивлению своему (которое желал бы сам от себя скрыть), порой, не вполне знает, насколько ограничена его власть.

Болезненно ощущая этот предел, он даже не осмеливается сетовать, а ставит ему этот предел бюрократия, страшная всюду, ибо злоупотребление ею именуют любовью к порядку, но в России более страшная, чем где-либо. Видя, как тирания чиновников подменяет собою деспотизм императора, содрогаешься от страха за эту страну.""

Знаменитый вольтерианец той эпохи, политический эмигрант князь П. Долгоруков изъяснялся ещё резче:

""Император… лишён права… выбирать себе чиновников.