Игра без правил

– Ну и зверинец!""

Сев в машину, он некоторое время приходил в себя, а потом по сотовому телефону связался с братом.

– Ты еще живой? – спросил Андрей, и за шуткой Комбат без труда уловил беспокойство.

– Наполовину, – ответил он. – Меня искусали, запинали, едва не пристрелили и, главное, чуть не трахнули жирной пьяной коровой.

– Корова – это ладно, – сказал Андрей. – А вот что там было насчет укусов, пинков и стрельбы?

– А, – сказал Комбат. – Это есть тут такие два брата-акробата… Ты Ирину спроси, она тебе все про них расскажет.

– Узнал что-нибудь?

– Как будто да, – невольно пожав плечами, словно Андрей мог его видеть, ответил Комбат. – Какая-то ""Олимпия"" возле ""Пулковской""… Ты не знаешь, что это?

– Как же, – медленно произнес Андрей. – Знаю.

И ""Пулковскую"" знаю, и ""Олимпию"" знаю, и кто такой этот Горохов и чем занимается, знаю. Я теперь знаю даже, зачем ему понадобился твой Французов.

– Да ну?! – поразился Комбат. – Так тебе же цены нет! Тебя бы в Эрмитаж, под стекло, и каждое утро аккуратненько пылесосом вычищать… Ну давай, рассказывай, пока витрину не закрыли!

– Какую витрину? – не понял Андрей.

– В которой ты экспонироваться будешь, – ответил Борис Иванович. – Давай рассказывай."

"– Лучше ты приезжай, – сказал Андрей. – Все равно нахрапом ты там ничего не добьешься, поверь.

Все это надо хорошенько обсудить.

– Ладно, – согласился Комбат, – уже еду.

Глава 19

Олег Панкратов по кличке Рябой очень удивился, придя в себя. Он лежал на спине, раскинув руки, смотрел в низкое серое небо, похожее на долго пролежавший под дождем матрас, и удивлялся тому, что до сих пор жив.

Последнее, что он запомнил, было мучительное ощущение удушья (воздух никак не хотел входить в отшибленные легкие), свирепое усатое лицо, склонившееся над ним, отведенная для удара рука и мысль ""ну вот и все"", успевшая промелькнуть в сознании прежде, чем погасло солнце.

""Жив, – с осторожной радостью подумал Рябой. – Или все-таки уже помер?""

Он осторожно согнул пальцы широко раскинутых рук, и они зарылись в скользкий сухой слой прошлогодней хвои, ощутили растопыренные чешуйки сосновых шишек.

""Точно, живой, – решил он. – Хорошо за меня бабка молилась."" Некоторое время он лежал неподвижно, боясь, шевельнувшись, обнаружить многочисленные раны, переломы и прочие болезненные увечья, нанесенные ему тем бешеным волком, которого на свою погибель привез сюда Кутузов. Несмотря на то что он некоторое время провалялся без сознания.