Яблоки из чужого рая

Именно в это, для нее нелегкое, время она стала тянуться к нему еще больше, чем раньше, хотя больше было уже, кажется, невозможно.

К тому же именно в это время умерла ее бабушка. Дарья Егоровна была настолько недалеким, настолько погруженным в самую беспросветную обыденность человеком, что никакой внутренней связи у нее с Марусей не было, да старуха ее и не искала. Но все-таки она любила внучку, все-таки хоть как-то заботилась о ней. Ее глупость иногда доводила Сергея до белого каления – как тогда, когда Маруся наелась семян наперстянки, которые почему-то оказались в кухонном шкафу вместе с маковыми семенами, а бабка, вместо того чтобы срочно вызвать «Скорую», стала лечить ее отваром конского щавеля.

Амалия не помнила этого совершенно; точнее, просто не сознавала. Ее внимание к дочке проявлялось только в том, что она не скрывала от нее никаких проявлений своей смутной, дисгармоничной натуры, называя это доверительными отношениями.

Насколько Сергей мог понять из Марусиных рассказов, главной приметой творческого духа была в этих людях глубокая самовлюбленность.

Но не мог же он запретить Амалии водить с собой дочь туда, куда она считала возможным ее водить! Его права на Марусю были абсолютно птичьими, и он постоянно ожидал, что Амалия снова скажет: «Я запрещаю тебе это делать…»

Амалия ездила в Москву на свои тусовки до того, как Сергей стал ее любовником, и продолжала ездить после этого события, явно для нее не эпохального.

О том, что происходит на этих тусовках, Амалия ему не рассказывала вовсе – не снисходила, а Маруся рассказывала очень сдержанно.

– Ну ты же и сам это представляешь, Сережа, – говорила она, словно стараясь его успокоить. – В основном пьют и разговаривают про то, кто какую картину собирается написать. Или просто сплетничают.