Я прошел две войны!

Пехотой командовать не умею.

Позади меня путался в своей длинной шинели Аркадий Раскин. Винтовку он держал как-то несуразно, едва не чиркая штыком снег.

– Стреляйте, сволочи, – крикнул он в сторону немецких траншей, – Чего ждете?

Я догадывался, чего ждут немцы. У них всегда хватало патронов, но за время боев в окружении они наверняка испытывали сейчас нехватку боеприпасов. Подпустят поближе и смахнут сразу из нескольких пулеметов всю нашу братию. Одни МГ-42 чего стоят! Двадцать пуль в секунду – не зря этот пулемет «гитлеровской пилой» окрестили.

Только бы не в живот! Да еще разрывной пулей. Буду лежать в снегу и ждать смерти с издырявленными кишками."

"Зиновий Оськин все время забегал вперед. Меня, что ли, защищает? Позади раздался выстрел, пуля просвистела совсем рядом. Я оглянулся. Замполит Раскин передергивал затвор.

– Аркадий, вперед! Не задерживайся!

Именно в этот момент ударил первый немецкий пулемет. Он словно ждал знака. Одна, вторая пристрелочная очередь, и хорошо знакомый мне МГ-34 повел трассирующую нить навстречу бежавшей роте.

Я невольно сжался, но твердо знал одно – останавливаться нельзя. Лежать нам не позволят, а тех, кто начнет метаться, пули настигнут в первую очередь.

– А-а-а! – истошно кричал боец, размахивая винтовкой.

У него не выдерживали нервы, и он бежал все быстрее, стремясь сблизиться с врагом. Свист пуль пронесся сбоку, ударило по мерзлой земле, подняв глинистое крошево, смешанное со снегом. Боец продолжал кричать, но уже не бежал, а катался по снегу, пытаясь дотянуться до перебитой ниже колена ноги.

Аркадий Раскин замер на месте, уставившись на тяжелораненого. Его с силой пихнул в спину Федор Ютов, а к первому пулемету присоединились сразу два или три. На какие-то секунды я закрыл глаза. Чувствовал, что сверкающая трасса снова тянется ко мне, и ждал удара. Когда открыл глаза и оглянулся, увидел, что два отделения, мое и Валентина Дейнеки, вырвались вперед, а позади падают люди. Один, другой, третий…

Вчера вечером, обсуждая с Дейнекой и Ютовым путь, по которому будут наступать оба наших отделения (сорок пять человек), мы наметили укрытия.

Но кто нам позволит залечь, даже под самым сильным огнем?

– Вперед! – доносились до меня хриплые выкрики взводного Трегуба и его помощника, старшего сержанта.

Оба стреляли из автоматов над головами метавшихся под пулеметными очередями штрафников.