Братва

Камаев проследил своими агатовыми глазами, как Цыпа заботливо устраивает Мари на диване в глубине комнаты, и процедил:

– Сучка неблагодарная! Дешевка!

Я искренне порадовался его несдержанности – если Мари разозлится, то не слишком болезненно воспримет смерть любовника.

Подняв «Макаров», ожидал увидеть в прорезь прицела встречный испуганный взгляд президента ЕАК, но ошибся. Камаев, не делая даже попытки уклониться, продолжал спокойно сидеть в кресле, кривя губы в насмешливой злой улыбке.

– На нервах играть пытаешься? Ничего не выйдет! Смерти я не боюсь.

Волна дикой ярости затопила мой мозг. Это ругательство – недоносок – действует на меня, как хлесткая пощечина. Сам не знаю почему. Правда, я и на самом деле родился семимесячным, но, как потом подробно выяснил у знакомого врача, – этот факт ни о чем дурном совершенно не свидетельствует. Между прочим, семимесячные значительно лучше восьмимесячных, так как появляются на свет более здоровыми.

Почти утопленный курок уже был готов дать волю сжатой боевой пружине, как вдруг неожиданно народившаяся идея заставила меня опустить пистолет.

– Цыпа! Закоцай нашего друга! – приказал я и, когда тот защелкнул на Камаеве наручники, добавил: – И отключи на полчасика.

Обрушенный на президентский затылок, Цыпин кулак сработал не хуже кастета – Камаев, потеряв сознание, свалился на пол."

"– Решил децал подкорректировать первоначальный план, – пояснил я. – Не тревожься – Иван Альбертович в Сочи обязательно уедет, но малой скоростью.

Вдвоем отволокли бесчувственное тело вниз и запихнули в багажник «жигуленка».

Наручный «Ролекс» показывал уже двенадцать пятьдесят.

– Давай сюда «стечкин». Он слишком запачкан. Пусть мент его на трупе охранника найдут. Вечером другой получишь. Ну, рви когти!

– А ты как же?

– За меня не волнуйся.

Старательно протерев пистолет-пулемет, вложил его в заметно уже охладевшую лапу телохранителя-гориллы и бегом поднялся в кабинет.

Мари продолжала безучастно сидеть на диване, но при моем приближении зашевелила губами, видно пытаясь что-то сказать.

– Молчи и слушай! – Я взялся за изящный кружевной воротничок ее платья и рванул вниз.

Материя с треском разорвалась почти до живота.