Бесконечность любви, бесконечность печали.

Выходит, Вессенберг умыл руки, оставив Катю наедине с бедой?

Такого Ладышев мужчинам не прощал и Кате мог только посо­чувствовать. В глубине души он догадывался, почему она, гордая и порядочная, не попросила его о помощи напрямую - стыдно, не­удобно. А зря! Он не смог бы ей отказать. Потому что... когда-то ее любил. Совсем недавно. Знал, как она хотела ребенка...

Кратковременная горечь воспоминаний сменилась легкой гру­стью, и он принял решение: пусть у нее все будет хорошо, пусть ее малышка выживет и пусть обе будут счастливы.

На этом все. Дальше - без него. Ему надо отыскать сына. Решил - и успокоился, стараясь выбросить из головы, заживить норовившую открыться в душе рану.

И вдруг объявился ее отец.

«А он-то для чего звонит? - раздражаясь, недоумевал Вадим. - И почему ей постоянно нужны посредники? Сначала Саня с женой, теперь вот отец? Разве Ольга ей не передала, что почти все реше­но? Но даже если так - неужели сложно набрать мой номер?»

Раздражение мгновенно переросло в неконтролируемый гнев - и Вадима понесло.

.. В минутный спич он вложил все: и то, что не имеет отношения к ребенку, и то, что не может помогать всем своим бывшим женщинам - оплачивать их родным операции, от­правлять в санатории, лечить детей... На самом пике словесного излияния связь оборвалась. Или Евсеев, не выдержав, выключил телефон.

Повторного звонка не последовало, и весь нерастраченный гнев достался Зине, которая позволила себе отреагировать на раз­говор на повышенных тонах в кабинете у шефа и решила туда за­глянуть.

Ну и получила по первое число только за то, что открыла дверь без стука...

Разрядившись по полной, очень скоро Ладышев покинул каби­нет и помчался в Колядичи на встречу со строителями. Ехал и со­жалел, что так повел себя и с больным человеком, и с секретаршей.

Александр Ильич - всего лишь отец, и понять его мотив неслож­но: единственная дочь, единственная внучка. Все, что он хочет, - это им помочь. И готов ухватиться за любую соломинку. В том, что Вадим с Катей расстались, его вины нет, пусть даже когда-то он и не горел желанием познакомиться с Ладышевым.

«И дернуло меня за язык вспомнить об операции! - Вадима грызла совесть. - К тому же санаторий ему и так положен. И об опе­рации меня никто не просил: все делал сам, по своей инициативе. А теперь упрекнул. Низко, непростительно!»

С Зиной и того хуже: сидела заплаканная, когда уходил. Даже по­сле того, как Ладышев извинился, не могла успокоиться.