Гром победы, раздавайся!

А так как день, на который оно было назначено, оказался постным, то, призвав своего повара Митьку, Суворов велел приготовить ему два самых обычных постных блюда… Обед удался на славу! Всем все понравилось, «река виноградных слез несла на себе пряности обеих Индий» (так сделал обеду комплимент сам Суворов). Даже весьма искушенный в пиршествах Потемкин был поражен столь невиданной гастрономической роскошью и размахом. Но добил князя сам… Матоне, который отправил Суворову счет на тысячу с лишним рублей.

Суворов же платить не стал, а написал на самом счете: «Я ничего не ел» – и… отправил его Потемкину! Суворов и правда за все застолье съел только лишь свои постные блюда. Его светлость удар выдержал, счет оплатил, правда, сказал он при этом, что «Уж больно дорого мне стоит этот Суворов». Матерные выражения, на которые князь Григорий Александрович был горазд, история, «к великому сожалению», до нас не донесла. Но то, что они были, не вызывает никаких сомнений. Тысяча рублей – это в те времена были весьма изрядные деньги. Тот же Суворов на газеты, коих он выписывал аж восемь штук, включая шесть иностранных, триста рублей в год тратил. А тут «какой-то» обед…

* * *Вновь пылили колонны особого егерского полка по старинному Кишиневскому тракту. Вторая декада сентября была в этих краях еще временем жарким, лишь к полуночи на молдавскую землю спускалась прохлада.

– Сюды, вот сюды, прямо на сено его кладите! – суетился возле разворошенного стожка Карпович.

 – Только осторожно, братцы, смотрите рану не разбередите, а не то всем нам от Ильи Павловича «на орехи» достанется!"

"Четверо крепких егерей осторожно приподняли за края парусиновый полог-носилки и снесли с лекарской фуры второго лежащего там раненого. Нога у одного из помощников чуть запнулась о кочку, и раненый негромко, сквозь зубы застонал.

– Да тише ты, Камышев! – взрыкнул стоящий рядом с фурой капрал. – Ну сказали же тебе вот только что – осторожнее надобно быть! Ты чего, как медведь в лесном малиннике, ломишься?!

– Дык запнулся я маненько, прости, паря, – пробормотал сконфуженно егерь, поправляя сенную подстилку раненого.

– Ничего, ничего, унялось уже, – прошептал тот. – Вот ведь сколько мороки вам со мной, братцы. Девять лет без единой царапины, четыре годочка в дозорных, и надо же было такому случиться, не уберегся. Вы мне водички дайте, во рту совсем пересохло.