Греховная невинность

— Он стрелялся на дуэли из-за вас?

— Да, — страдальческим шепотом отозвалась Ева.

— Муза хаоса и разрушения, — негромко, почти про себя, пробормотал Адам с горькой усмешкой. — Сколько еще Хейнсвортов скрывает ваше прошлое?

Потрясение уступило место гневу.

— Вы не вправе задавать мне подобные вопросы.

— О, это мне хорошо известно.

Ярость охватила их обоих.

— Вы действительно верите ему? Или просто завидуете тому, кто не боится прикоснуться ко мне?

Ее стрела достигла цели. Адам со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ева… думаю, нам не следует больше видеться. Никогда. Разве что в церкви, где я стою на кафедре, а вы сидите на скамье.

Еве показалось, что мир на мгновение остановился. Время замерло. Ее дыхание прервалось, сердце перестало биться.

— Вы вправду этого хотите, преподобный Силвейн? Мы… почему?

Адам заговорил медленно и холодно, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.

— Я их духовный пастырь, и я только что ударил человека кулаком в лицо. Из-за вас.

— Это было… великолепно. Хейнсворт получил по заслугам.

— Это было постыдно. И, стоя здесь, я понял, что наслаждался, причиняя ему боль. Жалкий болван, я ничего не достиг и чувствую себя раздавленным, опустошенным. Мне следует извиниться перед всеми, кто был в том зале. В меня словно вселился кто-то другой. Не знаю, кто я теперь.

— Уверена, все ваши прихожане уже простили вас. Не удивлюсь, если они воздвигнут на площади памятник, чтобы увековечить сегодняшнее событие.

— Возможно, на первый раз они меня простят.

Ева почувствовала, что не в силах найти нужные слова, чтобы убедить Адама. Он казался ей незнакомцем — разгневанным, холодным, непреклонным.

Она робко протянула руку.

— Мы, конечно, можем поговорить о…

— Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне.

Ее рука бессильно упала, точно пробитая выстрелом. Перед глазами все поплыло, словно Ева медленно падала в бездну, погружалась в звенящую пустоту. Головокружение мешало ей говорить.

— В воскресенье церковь была почти пустой. Вы не догадываетесь почему?

Ева знала причину. Ее молчание было красноречивее слов. Оно тянулось, как жилы еретика, вздернутого на дыбу.