Господин следователь. книга шестая

— У статского советника квартира казенная, жалованье не меньше десяти тысяч в год. А генералом станет — того больше будет. Так что — не врет. Может и накопления сделал, и пенсия выйдет хорошая, будешь ты обеспечена. Другое дело, что ты и сама не бедная, поэтому на стареньких генералов не стоит бросаться. За пять-то лет и сама не меньше заработаешь.

— Так я и не бросаюсь! — возмутилась Нюшка. — Мало ли, что он ночью болтал. Сейчас болтал, завтра передумает. Предложения он мне не делал, руку и сердце не просил.

А три года, а то и целых пять — много воды утечет.

— Согласен. За несколько лет все случиться может — либо ишак сдохнет, либо султан, — рассудительно ответил я.

— А что за ишак? И что за султан? — сразу же загорелась Нюшка. — Это из новой сказки, да?

— А ты разве не слышала про Ходжу Насреддина? — удивился я.

Оказывается, моя соавторка не слышала о восточном мудреце, насмехавшемся над сильными мира сего. Пришлось пересказать ей историю о том, как султан пообещал тысячу золотых монет тому, что научит читать его ишака.

Но поставил условие — если осел не научится читать, учителю отрубят голову. И за дело взялся Ходжа Насреддин бродячий мудрец, известный тем, что он умудрялся выходить победителем из любой ситуации. Насреддин запросил десять лет срока, султан согласился. А когда друзья и знакомые начали причитать, заранее оплакивая его смерть на плахе, отвечал так: «За десять лет кто-нибудь из нас троих обязательно умрет — либо султан, либо я, либо ишак».

— Писать о них будем? — деловито поинтересовалась Нюшка, подтянув к себе сумочку, где у нее лежали блокнотик и карандаш.

— В том смысле, что не об ишаке с султаном, а об этом, как там его? О Насреддине?

Карету снова тряхнуло. Нет, пока писать ничего не станем.

— Об этом не будем, — твердо заявил я. Мне и на самом деле не слишком-то хотелось писать о Насреддине. Написано уже о нем. Но Аньке сказал:"

"— Идеи есть, но там везде Насреддин то с султаном спорит, то еще с кем-нибудь. Он обязательно правителя в дураках оставить должен.

— А… — понятливо закивала Анька. — Цензура…

Вот-вот, еще и цензура. С бедным Буратино я вообще не понял — к чему там было придираться? Вишь, усмотрели в папе Карло Карла Маркса. Образованные цензоры пошли. Вон, у Пушкина, золотой петушок царю по башке настучал — и, ничего. Не то времена были помягче, не то потому, что это был Пушкин.

А не украсть ли нам снова у Алексея Николаевича Толстого? Нравится он мне, числю в любимых писателях.