Фехтмейстер

Пришел жандарм и ни мне «здрасьте», ни тебе «до свидания» — коварно напал. Небось еще и избил?

— Прекратите молоть чушь! — оборвал его речь контрразведчик.

— Вот, — делая столь же понурое, сколь у жандарма лицо, пробурчал Холост, — рот затыкают, а чушь — немолотая. Жандармы на следы нападают. Куда ж ты котишься, святая Русь?!

— Один из свидетелей, — начал поручик, игнорируя глумление невоздержанного на язык казака, — сербский капрал, опознал того, вернее, одного из тех, кто второго дня участвовал в налете на квартиру госпожи Эстер.

— Что ж, отлично, радоваться надо!

— По его словам, это Григорий Распутин!

ГЛАВА 10

Он рос как личность, дрессируя в себе зверя.

Из эпитафии вервольфа

В дверях квартиры Лаис Чарновского встретила Глаша с кочергой в руках.

— Это что? — в недоумении уставившись на вооруженную прислугу, вымолвил ротмистр.

— Ой, это вы, барин?! — радостно воскликнула горничная. — Наконец-то!

— Это не я, — сумрачно отозвался конногвардеец. — Я спрашиваю, что здесь происходит?

— Ой, здесь такое было, — всплескивая руками, затараторила Глаша, — что и не пересказать! Распутин приходил с жандармами и ахвицерами.

Потом солдат еще из дома напротив. Его арестовали. А барышня в обмороке. — Губы девушки надулись, она собралась было зареветь в голос, но, перехватив на себе недовольный взгляд Михаила Георгиевича, только всхлипнула и трагически наморщила нос.

— Толково рассказала! — хмыкнул Чарновский. — Ладно, о солдатах и жандармах потом.

Где Лариса Львовна?

— В спальне. Я ей уже нюхательную соль давала. Так она ныне очухалась и теперь трясется и рыдает.

Чарновский оставил шинель на попечение прислуги и зашагал через комнаты. Признаться, его дико раздражала суета последних дней. Он искренне обожал Лаис, впрочем, ее нельзя было не любить. Это была страсть сильного, уверенного в себе мужчины к хрупкой женщине, нуждающейся в поддержке и защите. Их роман длился уже несколько лет, казавшихся вечностью, однако сейчас все эти жандармские страсти и праздношатающиеся демоны изрядно мешали его планам.

Михаил Георгиевич вошел в спальню, где, уткнувшись лицом в подушку, рыдала Лаис. Она, кажется, не замечала его прихода. Тонкие плечи ее продолжали судорожно подергиваться и доносившиеся всхлипы не оставляли надежды на связную речь.

— Нынче к обеду у нас соленья?! — попытался было пошутить Чарновский, но его фраза явно пролетела мимо ушей Лаис.