Фехтмейстер

— И тебе долгих лет, Барраппа, — в ответ чуть слышно проговорила госпожа Эстер.

* * *Заурбек Даушев не любил города. Он терпеть не мог эти зажатые угрюмыми домами ущелья стылых улиц, провалы дворов, висящую в небе копоть и несущиеся со всех сторон запахи духов и помойки. Все его обостренные до предела чувства дикого зверя, ощущавшего себя в горах куда лучше, чем под крышей дома, подвергались жесточайшему испытанию бездушной громадой северной столицы. Едва скрывая презрение, он глядел на бледные лица жителей города, на их худосочные или же, наоборот, расплывшиеся фигуры, и недоумевал про себя, как такой народ мог захватить его родную землю.

Все его прошлое, все годы, проведенные в набегах, погонях и перестрелках, научили его презрению к закону и власти. Он уважал лишь силу, ум и ловкость — все то, что сливалось для него в образе гордого, неподвластного никому волка. Несколько месяцев назад, когда загонщики сжимали вокруг него смертельное кольцо, он ловко ушел от них, вступив добровольцем в один из туземных полков.

И, вероятно, ревностная служба белому царю не отняла бы у него много времени, когда б не встретился ему на пути подполковник Лунев. Не будь этой встречи, исчез бы лихой джигит из-под носа командования так же, как прежде уходил от преследователей, высланных по его следам тифлисским полицмейстером.

Прикомандированный к неутомимому контрразведчику, Заурбек имел возможность воочию наблюдать, как тот, словно чародей, создал из воздуха чарующий призрак, столь прекрасный, что могущественный Энвер-паша с его многочисленным обученным немцами войском, последовал за рукотворным миражом, точно баран, ведомый на заклание.

Ум и воля этого невысокого, вечно погруженного в себя человека, оказались сильнее всего могущества владыки османов. В тот день, когда отбитая из-под Сарыкамыша турецкая армия бросилась в неудержимое бегство, Заурбек понял, что будет верен и предан этому необычайному человеку, что бы ни случилось. И все же он не любил город, терпеть его не мог. "

"Уже стемнело, хотя до вечернего приезда господ, о котором предупреждал его старший, было еще далеко. Но темнело здесь быстро, вернее, по мнению Заурбека, почти совсем не рассветало. Он вглядывался в едва освещенную фонарями улицу сквозь оконца бойницы привратной сторожки и по устоявшейся привычке вслушивался в темноту, улавливая то стук колес проехавшего извозчика, то чьи-то шаги, то обрывки далеких разговоров.