Фарамунд

девушка с золотыми волосами...

Она слушала, кивала. Глаза ее были полузакрыты. Он прервал на полуслове сбивчивую речь, хотя мог бы сказать еще много, ведь знаки ему являются дивные и странные, любой жрец велел бы принести жертву, чтобы толковать по внутренностям.

— Присядь, — сказала она.

Он отпустил дверь, в хижине стало темнее. Сесть не на что, опустился на корточки. На спине потянуло болью, там самая глубокая рана, при резких движениях рубашка подмокает желтой сукровицей.

Женщина, словно забыв о нем, помешивала прутиком угли.

Он спросил с надеждой:

— Что это за знаки?

Она открыла глаза, в них было странное выражение.

— Подумать только, — прошептала она. — А для меня там всегда только облака... Когда белые, когда серые, но... только облака. А в низине, где никакой ветер не уносит вечный туман от тех болот, только... туман. Серый туман. То стеной, то клочьями...

— Туман? — спросил он непонимающе.

— Клочья тумана, — ответила она, он удивился глубокой тоске в ее голосе. — Для всех, кто жил здесь.

.. это был только туман. А здесь жили самые просвещенные люди на свете! Здесь был осколочек могущественного Рима. Но увидел ты, светлый и восторженный ребенок...

Он нахмурился, оскорбление назвать сильного мужчину его роста и силы ребенком, но эта провидица не мужчина, чтобы эти слова вбить обратно в глотку вместе с обломками зубов.

— Ты, в самом деле, можешь видеть будущее?

— Я могу, — ответила она негромко, — видеть нити будущего... Но по какой пойдешь... Что томит тебя?

Он сказал с неожиданной злостью:

— Если бы я знал! Моя душа как в огне.

Во мне так много, а выговорить я не могу. Говорят, потому волк и воет, что петь не умеет!.. Мне хуже, чем волку, я не могу даже взвыть. Меня тянет неведомая сила, как осень птиц заставляет собираться в стаи и улетать в неведомые края. Сколько их долетает?

Она вздрогнула, плечи зябко передернулись:

— Не знаю. Улетают... и улетают. Потом возвращаются.

— А я не знаю... Меня просто тянет в эти неведомые края.

Где-то есть... Ну, не знаю, но что-то есть? Здесь мое тело, а сердце... или душа, уносится вдаль, перелетает через реки, поднимается в высокие горы, видит дивные страны и народы! Если я буду здесь, а сердце — там, то я засохну без своего сердца. Я умру, и люди будут дивиться, потому что никто не поймет такой болезни...

Она долго смотрела в его лицо. Мудрые серые глаза становились все печальнее.

— Ребенок, — сказала она тихо, — какой же ты ребенок...