Это несерьёзно

— Кристин, ты поправишься. Эй, все будет хорошо.

Здесь уж сдержаться немыслимо. Ложусь на бок, спиной к нему, подтягиваю колени повыше, всхлипываю несколько раз, а потом, перестав стесняться, горько рыдаю.

Демьян укладывается рядом и осторожно, словно я фарфоровая, обнимает. Его близость и молчаливая поддержка оказывают сокрушительно влияние: я окончательно отпускаю себя и реву навзрыд. Он прижимает сильнее. Господи. Накрываю его руку своей и шепчу беззвучно: «Как хорошо, что ты приехал. Как же хорошо!»

— Я такая дура, — бормочу себе под нос.

 — Ведь знала, что у меня эти кисты бывают и что нельзя перенапрягаться. Несколько раз гормоны пила, чтобы они уходили. Мама с детства талдычила: никакого спорта. Я все это прекрасно знала, ну как же так! Вдруг у меня теперь не будет детей? А я хочу. Очень хочу ребеночка. Хочу стать мамой. Во мне так много любви, Демьян, я так хочу согреть своего малыша. Взять на руки, прижать к груди. Все время казалось, что потом, успеется. И вот мне двадцать семь, у меня только один более-менее здоровый яичник и дикий страх, что с ним тоже что-нибудь случится. Демьян, как херово на душе. Как херово, Дёма. Просто не описать словами.

Закрываю лицо и плачу, не могу, да и не хочу останавливаться. И мне совершенно все равно, что Баженов подумает. Слабая, глупая, раненая, бесполезная.

Его объятия становятся крепче. Я чувствую легкий поцелуй в макушку и осознаю, что ничего плохого он не подумал и… никогда не подумает. Демьян как был, так и остается моим лучшим другом, который рядом и в радости, и в горести.

Всегда.

Качаю головой и, чуть успокоившись, произношу:

— Долго летел?

Молчит. Убирает волосы с моей щеки. Быстро касается губами, от чего я едва не вздрагиваю.

— Просто хочу знать, сколько у тебя ума, — усмехаюсь. — Помочь ты все равно ничем не можешь. Ты не врач же.

— Пятнадцать часов. — Голос звучит немного хрипло, и это рождает новый поток мурашек по телу.

Как хорошо, что Баженов тут.

— Зачем прилетел? Я не просила.

— Подумал, вдруг тебе захочется кого-нибудь обнять, — отвечает с легкой улыбкой.

Киваю и позволяю себе расслабиться. С каждой секундой легче становится. Огромный айти-подорожник.

— И столько же обратно? Сумасшедший.

— Эй, — говорит Демьян вполголоса. — Сумасшедшая здесь ты, птенец. Какого, блядь, хрена?

В его тоне нет раздражения, скорее растерянность и укор, и я смеюсь.

— Испугался? — подкалываю. — Чуть не закопали меня.

Он хмыкает, и я поворачиваюсь.