Эра Мангуста. Том 8 (СИ)

Соответственно, и шли к ней.

Девочки неуверенно переглянулись, остальные стали смотреть не столь враждебно. А к нам подошла довольно старая на вид дриада, кожа которой уже слегка напоминала дубовую кору. Она внимательно оглядела нас обоих и вынесла вердикт:

— Это те самые! Им — можно! Олеха, сопроводи гостей к Старейшей!

Одна из молодых девушек вздрогнула, явно недовольная, но перечить не посмела. Указав рукой направление, она повела нас сквозь толпу к центру поляны.

Сегодня Великая мать была не на своём обычном месте, а немного сбоку, метрах в пятидесяти от центра.

Мы, не доходя метров десять, остановились и склонили головы в знак уважения. Но реакции никакой не последовала, старейшая как будто спала. Простояв так минут пять и не дождавшись реакции, мы переглянулись и пошли ближе.

— Великая Мать, — начал Сергеевич, но я пнул его локтем в бок.

Он удивлённо посмотрел на меня, а я тихонько сказал:

— Кажется, я понял причину пьянки. Великая Мать мертва. Ушла в страну вечной охоты, или зелёного леса, или как здесь говорят? Интересно, что делать нам в такой ситуации?

— Чёрт, похоже, ты прав, — ответил старый, помянув неизвестную в этом мире зверушку и повторил мой вопрос. — И что же нам теперь делать?

Абсолютно автоматически мы синхронно глубоко поклонились этому мёртвому мудрому созданию, и развернулись. В это время раздался звук рога откуда-то со стороны хороводов.

Хороводы уже никто не водил, все стояли, не толкаясь, и смотрели на что-то, невидимое мне. Подходящие останавливались, не толкаясь, и замирали, завороженно глядя в сторону звука трубы. В принципе, расстояние между стоящими позволило бы, не особо напрягаясь, пройти в центр, но мы не стали наглеть, остановившись, как прочие.

Пронзительный звук замолчал, и наступила абсолютная тишина. Я даже услышал, как приземлился листик, упавший с ближайшего дерева. И вдруг, разом, зазвучала песня, одновременно звучащая от тысяч присутствующих. Они пели её носом, не открывая рта."

"Мелодия была прекрасна, она завораживала, заставляла задуматься о бренности бытия, о том, что всё в этом мире преходящее, даже почти вечные дриады.