Эхо первой любви

«Не страшно, но надо ж вытаскивать этого идиота, – перебил Дворкин свои благостные мысли. – Фрида сильная, а Славка куда без меня?»

Как только он расплатился с таксистом, позвонил Макс и сказал, что прочел откровения Иваницкой и кое-какие несообразности заставили его насторожиться. По телефону говорить об этом не совсем удобно, надо бы встретиться. Лев Абрамович покачал головой: завтра с утра в школу, а потом он обещал сидеть с детьми, чтобы Ксения Алексеевна с мужем проведали Славу.

Макс сказал, дело странное и тонкое, скорее всего, обелить Зиганшина его находки никак не помогут, но пренебрегать ими тоже не стоит, мало ли что.

Договорившись встретиться послезавтра, друзья простились, и Дворкин позвонил Фриде. Он уже раскаялся, что не остался у нее ночевать: пусть он сегодня разглядел в ней стержень и понял, что внучка выросла в сильную женщину, все равно лучше, когда в дни невзгод и потрясений рядом близкий человек. «Смалодушничал, старый дурак, – упрекал себя Лев Абрамович, – испугался, что Фрида захочет обсудить с тобой Реутова, и сбежал».

Но внучка говорила с ним ласково и спокойно, и непохоже было, что она сильно потрясена или переменилась к дедушке, узнав, что он лишил жизни человека, пусть даже такого поганого, как Реутов. «Стоп-стоп-стоп! – осек себя Дворкин. – Отставить! Защищай себя и свой дом, но не суди! Не тебе решать, кто достоин жить, а кто нет! Все, что тебе надо знать о Реутове, – он вломился в твой дом, а уж был он там исчадием ада или средоточием всех добродетелей – тебя не касается».

"Зиганшин сильно тяготился вынужденным бездельем. Мама с Виктором Тимофеевичем содержали квартиру почти в образцовом порядке, приложить руку было особенно не к чему, и он пробавлялся всякими мелкими хозяйственными работами: мыл окна, люстры и разбирал шкафы: задача, которую ему существенно облегчили следственные органы, произведя обыск.

К счастью, Ленины письма хранились на антресолях в старой коробке из-под ленинградского зефира, среди других семейных писем и открыток, за подшивками толстых журналов и пачками «Юного натуралиста», перевязанными бечевкой, в пыли и забвении, и Кныш во время обыска не обратил на них внимания, а может, проявил благородство и только сделал вид, что не заметил.

Открывать конверты было ни к чему – Зиганшин помнил каждое написанное там слово, вплоть до орфографических ошибок и сердечек, которые Лена всегда пририсовывала к подписи.