Его сокровище

И теперь я смотрел на горящий грузовик, подожжённый албанцами. Каждый взмах пламени подпитывал мою ярость.

— Как, черт возьми, они узнали о нем? — Спросил я у Ромео.

— Бьянки пропал, — ответил он. — Единственные, кто знал об этом, были из внутреннего круга: водитель, Бруно и Бьянки. Водитель и Бруно мертвы.

— Как они вообще до него добрались? — Прошипел я.

В голове не укладывалось, что Бьянки был информатором албанцев. Он был молодым парнем, преданным Семье. Когда его отец умер от сердечного приступа несколько лет назад, я позаботился о его матери и сестре.

— Не знаю, — сказал Ромео, в его голосе слышалась усталость. — Но теперь у Арбена есть оружие на полмиллиона.

Первый луч солнца прорезал горизонт, заливая мир красным светом.

— Они знают, что Бьянки не сможет продолжать быть информатором после этого, значит, они либо допустили ошибку, разоблачив его, либо у нас крысиное нашествие, — сказал я.

Ромео кивнул.

— Хочешь устроить ложные следы?

— Со следующим наркотическим рейсом.

"Албанцы оказались хитрее, чем я предполагал, и я больше не допущу ошибки. Но мысль о том, чтобы просить помощи у Пахана, особенно после того, как я узнал, как он относился к Софие, была для меня пеплом во рту.

Союз делал то, что я от него ожидал — не давал нам воевать на два фронта.

Но я все еще испытывал искушение сказать Рустику, чтобы он шел на хуй. Он не заслуживает дышать после того, как обошелся со своей дочерью.

— Должна же быть хоть какая-то польза от свадьбы, — пробормотал Ромео.

Я резко повернулся к своему заместителю, который сразу понял свою ошибку. Он поднял руки в примирительном жесте.

— Я ничего плохого не имею в виду против твоей жены, брат.

— Сегодня не тот день, чтобы испытывать меня, — сказал я. — Приведи все в порядок, и мы, блять, сможем уйти.

Я тер грудь, хотя знал, что странная тяжесть не исчезнет, пока я не вернусь к Софии. Один из моих солдат предал меня. Пропала важная партия оружия. Арбен выставил меня дураком. Но больше всего я злился из-за того, что пришлось разлучиться с женой. Я не смогу увидеть, как она проснется, взъерошенная и милая. И за это албанцы должны умереть.