Его дерзкая девочка (СИ)

Я аж подпрыгиваю от неожиданности, оглядываясь. Напрягаюсь моментально. Я определенно стала с беременностью слишком мнительной и подозрительной.

Однако Тим спокоен. Он поднимается и идет открывать, пока я я топчусь у дивана. В голову сразу же начинают лезть самые разнообразные мысли, начиная от появления людей Кучера и заканчивая снова вторжением в мою жизнь Мартынцева. Но того, кого я увидела на пороге, когда Тим открыл дверь, я точно увидеть не ожидала…

— Пап? — выдыхаю удивленно, не веря своим глазам.

У него же работа, встречи, совещания, да масса дел! И чтобы Роман Георгиевич Золотарев выбрался за добрые две сотни километров от города в будний день…

— Привет, молодежь, — улыбнулся папа, развеивая мои сомнения.

Не мираж.

Он здесь. Приехал. Пожал протянутую Тимом руку, дежурно улыбнулся и посмотрел на меня. Как всегда, большой босс в идеальном костюме с белой рубашкой и дорогими запонками. Стильной укладкой, волосок к волоску, и модной щетиной на щеках. И вот все вроде хорошо, а только волос седых, кажется, стало чуточку больше, и глаза выдают.

Под ними залегли тени, и лицо слегка осунулось. Исхудал, кажется? Ощущение, будто он пару дней не ел, не спал и вообще не жил. Устал…

Папочка мой.

В груди что-то болезненно прострелило. Потом сердце защемило. И дышать стало больно, а глаза защипало от подступающих слез.

Какая же я дура! Просто непроходимая тупица! Такого наговорить, так ударить по тому, кто всю жизнь ради тебя делал самые мыслимые и немыслимые вещи.

— Папуль… — свой голос не узнала и я сама.

В считаные секунды пролетев расстояние от гостиной до двери, я, шмыгнув носом, влетела в раскрытые объятия любимого родителя. Как когда-то в детстве, разбивая коленки, я висела у него на шее, а папа молча гладил по спине и говорил, что все пройдет, так и сейчас, в свои двадцать с хвостиком лет Злата Золотарева вспомнила, что она маленькая папина доченька.

Я крепко-крепко обнимаю его за шею, не в силах сдержать потока слез. Всхлипываю, чувствуя, как к горлу подкатывает ком и начинаю молча рыдать, уткнувшись носом в папину рубашку.

С наслаждением вдыхая знакомый с детства любимый аромат его парфюма и млея от его крепких, надежных, таких уютных объятий и нежных прикосновений родных рук.

Дура я. Такая дура!

Краем уха слышу, как Тим извиняется и говорит:

— Я буду на улице, — выходит.

Хлопает входная дверь, а я все рыдаю, хлюпаю носом, сжимаю руками папину шею и совершенно не хочу прекращать эту истерику.