Единственный...

На глаза легла пелена, а все потому, что, пока мы собирались, Ксенон сказал мне правду — с папой все куда хуже, чем мне до этого рассказывала мама. Она скрывала истинное положение вещей, показав мне лишь верхушку.

У папы были проблемы не только с сердцем. Там ряд анализов показывал, что, в лучшем случае, ему предстоит бороться за жизнь. В худшем случае… Я даже думать о нем не хотела. Да и Ксенон о нем не говорил. Просто замял тему.

Но, судя по всему, как раз этот «худший случай» и наступил.

— Почему вы сразу не сказали мне, что все настолько плохо? — спросила, не выдержав. Мы в это время как раз остановились на заправке и Демид вышел из машины."

"— Твой папа не хотел, чтобы ты волновалась. Прошлой зимой ты и так много пережила, — Ксенон посмотрел на меня. Его взгляд тоже сейчас был встревоженным. — Он хотел, чтобы ты училась. Была счастлива, а не переживала, но в итоге переживать начал он. Я разговаривал с твоей мамой и знаю, что ты опять сошлась с Агеластосом.

Я до боли прикусила губу, но отрицать не стала.

— Твой отец сильно переживал за тебя. Все мы переживали. То, что Агеластос сделал с тобой, никогда не забудется, но хуже всего то, что ты опять с ним. Думаю, это било по твоему отцу и ему становилось все хуже и хуже. Поэтому твоя мама и попросила тебя вернуться. Наверное, ей стоило сразу рассказать, что все очень плохо.

— Кириан не плохой.

Ксенон откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Твоей матери стоило рассказать тебе, что у них там все плохо. Помимо ухудшающегося состояния твоего отца, они все там варились в аду, из-за переживаний о тебе. Но твоя мама не стала на тебя давить. Не хотела чтобы и ты так сильно переживала. Надеялась на твое благоразумие, но вместо того, чтобы вернуться домой, ты опять проводишь ночи с Агеластосом, — Ксенон открыл глаза и посмотрел на меня.

— Ксенон, не говори так, — сердце сжалось в груди заболело настолько сильно, что эта боль расплылась по всему телу. Скрутила каждую его частичку. — Вы моя семья и я вас очень люблю, но Кириан… он изменился.

— Я вижу, — Ксенон поднял руку, на которой все еще был гипс.

— Это я виновата.