Сладкий хлеб мачехи

— Ее… Твою жену, ее Ингой зовут, да? Красивое имя… Погоди, помолчи, пожалуйста! — жестом упредила она его ответные слова. — Послушай меня, Вадим… Понимаешь, я не хочу никому делать больно. Это так страшно, когда ты кому-то делаешь больно! Я больше не хочу! Я и так в своей жизни с этим грехом перебрала.

— А мы все и всегда кому-нибудь делаем больно, Бася. Это не мы виноваты, это жизнь так устроена. А Инга… Насчет Инги ты особо не переживай. Инга — это вообще другая история. Больно ты ей, даже если сильно захочешь, все равно не сделаешь.

— Не поняла… Как это? — моргнула она растерянно.

— Ну, как бы тебе это объяснить… Для Инги семейная жизнь — это как пьеса, в которой она сама себе драматург. А пьеса — это уже видимый продукт интеллектуального труда, который можно предъявить обществу. А еще этот продукт можно выгодно продать. Так вот мы и живем, как два главных героя. В поисках интересной интриги. Я как бы имею полную свободу действий, а она как бы мне эту свободу сознательно дозволяет…

— И… много у тебя этой свободы?

— Это ты что сейчас имеешь в виду? Мое увлечение юными девами?

— Да.

— Нет. Не оскорбляет. Отчего ж? Да, слаб я до них бываю… Но, знаешь ли, у меня оправдание есть — совесть моя чиста! Ни одной судьбы я не сломал. Потому что слабость моя не от похоти происходит, а от интеллекту. Нравится мне иногда посидеть рядом с молодостью, побыть добреньким дяденькой-павианом, потрафить комплиментом юному самолюбию.

— Действительно! — насмешливо и немного зло вскинула она подбородок. — Что это с тобой?"

"— Постой… Постой, не злись, не о том мы сейчас с тобой говорим… Я вот еще что хотел сказать! Нет, не сказать… Не то… Наверное, я прощения попросить у тебя хочу.

— Да. Ты был груб. И оттого мне все время казалось, что я тебя страшно раздражаю.

— Да? Надо же… А я этого не понимал. К сожалению, мы всегда срываемся на самых близких. Это самая огромная человеческая несправедливость, которую бывает трудно поправить. Иногда — практически невозможно.