Сладкий хлеб мачехи

Тетя Дуня, выстроившись за ее спиной суровой Фемидой, проговорила насмешливо:

— Ишь, засуетилась… Забегала… Ладно, молодуха, как коза, упрыгала, а ты-то куда? Умерь прыть-то, мачеха! Пальчиком поманили, она уж и поскакала, глаза от радости вылупила!

— Ой, да что вы, теть Дунь… И ничего я не вылупила… — виновато залепетала Бася, пытаясь просунуть голову в узкую горловину свитера. — Человек же через весь город ехал…

— Ну, и ехал, и что? До сих пор любишь его, что ли?

— Не знаю, теть Дунь.

— Ну и дура, если с нутром своим справиться не можешь. Он тебе всю жизнь поломал, а ты опять дрыгаешься! Он, чай, уж давно женат… И не по одному разу…

— Вообще-то он на мне женат, тетя Дуня. Мы ж не разводились.

— И-и-и… Вспомнила баба, як дивкой була! На ней он женат! Десять лет тебя ждал, из окна выглядывал…

Отвернувшись к зеркалу и поправляя на себе свитер, Бася произнесла медленно, будто сама себя уговаривая:

— Ну, понятно, что не выглядывал.

Наскоро причесавшись, она быстро понеслась в прихожую, сунула ноги в туфли, схватила с вешалки плащ, быстро захлопнула за собой дверь. И с лестницы спустилась почти вприпрыжку — лишь у двери подъезда остановилась, перевела дыхание. Придав лицу выражение спокойного благодушного достоинства, выплыла на свет божий, сощурилась на яркое солнце. Вадим улыбнулся ей навстречу, распахнул приглашающим жестом дверцу машины.

День, похоже, и впрямь собирался быть осенним подарком. Успевшие порядочно поредеть листьями деревья стояли, стыдливо замерев, как оказавшиеся в чужом богатом пиру пастушки.

— Вадим… А… зачем все это? — неожиданно для самой себя спросила Бася, не поворачивая к нему лица.

— Что — зачем? — удивленно переспросил он.