Двое

Ну как тут держаться, когда он снова дает понять, что ни мое мнение, ни мои чувства не имеют для него значения?

— А если бы у меня тоже были такие дела? — от боли и возмущения я срываюсь в визгливый фальцет и, сама не зная для чего, подхватываю с кресла толстовку. — Тебе бы понравилось?!

— Никогда не повышай на меня голос, — негромко произносит Булат и, развернувшись, выходит из комнаты.

От досады и отчаяния я что есть силы швыряю толстовку в стену, жалея, что сейчас под рукой нет чего-то потяжелее. Снова. Снова своим спокойствием он выставляет меня истеричной дурой, а с самого и взятки гладки.

Тяжело дыша, я разглядывая розовый комок ткани на полу и уговариваю себя успокоиться. Я здесь не как содержанка. Я лишь хотела за ним ухаживать, а Булат сам попросил меня кормить Акбаша. И он первый захотел заняться со мной сексом. И во-второй раз тоже. Так почему снова вытирает об меня ноги?

Я просиживаю в комнате до самого вечера и даже на итальянский не еду — настолько выбита из колеи. Пытаюсь читать, смотреть кино, бесцельно лажу по туристическим сайтам — делаю все, чтобы отвлечься, но тщетно.

В начале одиннадцатого дверь в соседнюю спальню хлопает, и это становится для меня сигналом к тому, что можно выходить. Мне жутко хочется пить, но я не желала сталкиваться с Булатом.

Я спускаюсь на первый этаж, прохожу на кухню, щелкаю выключателем. Первое, что бросается в глаза — это контейнер из фольги, стоящий на столе. В таком Булату привозят шашлыки из его любимого заведения. На ужин он всегда заказывает два — мне и себе.

Подойдя к столу, я отодвигаю запотевшую крышку. Да, это мне, потому что внутри лежит моя любимая курица. Булат ест только баранину, реже — говядину.

Я заталкиваю кусок в рот и начинаю жевать. Мясо еще теплое и очень сочное. В этот же самый момент за окном мелькает большое белое пятно, и слышится звон цепи.

Я срываюсь с места, не надевая обуви, выскакиваю во двор и бегу к его конуре. Ругаю себя: безответственная, безалаберная, жестокая. Из-за тебя ни в чем не повинный пес остался голодным."

"— Прости меня, малыш, — присев на корточки, я глажу его по голове и заглядываю в глаза, чтобы Акбаш увидел степень моего раскаяния.