Два дня

И стояла она неподвижно и величаво, как гладиолус, пока чужие руки скользили по ней.

Спустя пять минут машина Ларейн выехала с гостиничной парковки, а за ней следом тронулась с места темно-зеленая «Хонда». Ларейн поехала медленно – как всегда. А Демарко помчался по знакомым проулкам как сумасшедший – лишь бы добраться до Кейп-Кода раньше ее.

Он остановился в полквартале от дома.

Подождал, когда Ларейн отопрет входную дверь и зайдет со своим другом внутрь. Затем подъехал ближе и припарковался у поребрика перед ее домом.

Ларейн открыла дверь и замерла, глядя на него хмельными, равнодушными глазами. На ее лице не промелькнуло ни тени удивления или гнева.

– Ты его хотя бы знаешь? – спросил Демарко.

Она ничего не ответила. Только моргнула один раз и снова застыла, как каменная.

– Ты должна прекратить все это, – сказал сержант. – Ты же не знаешь, кто эти парни и на что они способны. Рано или поздно ты можешь попасть в беду.

Теперь Ларейн улыбнулась, как будто в этих словах было что-то смешное.

– Я буду в своей машине, – буркнул Демарко. – На случай, если понадоблюсь.

Во взгляде Ларейн не отразилось никаких эмоций."

"Она закрыла дверь на замок, а он вернулся в машину. Откинул сиденье назад, устроился в нем поудобнее, посмотрел на темный дом и закрыл глаза. Минут двадцать он слушал музыку – агонизирующую гитару Рая Кудера из Техаса, Нору Джонс, Дину Вашингтон, Клэптона и Рэйтт и Джона Ли Хукера. А потом резко выключил радио; ему не нужен был саундтрек того, что он чувствовал.

Следующие полчаса Демарко провел, декламируя самому себе отрывки из прозы и поэзии – фразы, которые он впервые услышал из уст жены, читавшей ему их в постели. Ларейн любила «музыку слов», и, когда она читала ему, он слышал эту музыку тоже. Позднее, когда жена ушла и в его доме поселилась тишина, Демарко сам начал читать те же книги вслух. И всегда слышал в них голос Ларейн. Только в ее голосе теперь звучала грусть, и эта грусть отзывалась в его сердце тоскливой печалью.

«Моя мать – рыба», – написал Фолкнер. «Петухи портятся, если их долго разглядывать», – утверждал Маркес. Демарко помнил наизусть весь первый абзац из рассказа Хемингуэя «В чужой стране». И слова из «Первой элегии» Рильке: «А, ну и ночь, эта ночь, когда лица нам рвет вихрь вселенский…»[7]. Но он никак не мог вспомнить строчки, следовавшие за этими словами.