Два дня

Сержант явственно различал в воздухе запах страха, скорби, горя и отчаяния. Ощущал холод темноты и одиночество камней на потрепанном берегу внизу. И внезапно на него опять накатила усталость. Ему резко расхотелось что-либо делать. Он опустился на краешек площадки и прислонился к стене:

– Знаешь, Томас, я чертовски устал.

Прошло время, прежде чем Хьюстон снова заговорил. Его голос звучал приглушенно, как будто доносился до сержанта из другой комнаты – шепот, проникающий сквозь тонкие стены.

– Я пришел сюда, чтобы спрыгнуть вниз, – признался он.

– Я знаю это, – ответил Демарко.

– Мы как-то приходили сюда с Клэр и детьми. Давно-давно. Еще до рождения Дэви. Томми тогда было лет шесть. И я все время держал на руках Алиссу – она не давала мне опустить ее наземь.

– У вас, должно быть, осталось много приятных воспоминаний. Я вам завидую, Томас.

Демарко захотелось встать рядом с Хьюстоном у поручня. Увидеть огни за озером. Заглянуть за темный горизонт.

– Как вы добрались сюда, Томас? Путь неблизкий.

Хьюстон опять ничего не ответил, и, выждав немного, Демарко сказал себе: «Сейчас самое время попробовать.

– И любовью дыша, были оба детьми в королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви…

– Вы и ваша Аннабель-Ли, – закончил Демарко.

Прошло еще несколько секунд, и Хьюстон вздохнул:

– Такие они, эти писатели…

– Какие, Томас?

– Романтики…

– Не уверен, что верно понимаю, что именно вы подразумеваете под этими словами.

– Нам нравится страдать… До тех пор, пока эти страдания не становятся невыносимыми.

Демарко задумался над этими словами. Он сидел теперь неподвижно, притулив голову к округлой стене и борясь с желанием прикрыть глаза. Его веки были тяжелыми от изнурения, а левый глаз обильно слезился от зябкого воздуха. Струйка влаги, стекавшая по его щеке, приятно холодила кожу, но колючая песчинка в уголке глаза пульсировала и жалила его синхронно со стуком сердца.